Во всеоружии

Спустя несколько месяцев

Все четверо стали невероятно знаменитыми: постоянные интервью и громкие заголовки в «Пророке», разоблачающие и биографические статьи. Отношения Гермионы и Тома не сходили с первых полос газет и журналов, стали неотъемлемой частью каждого выпуска «Ежедневного Пророка», с продолжением на странице шесть. К апрелю всё волшебное сообщество было свято уверено, что это прекрасная, такая трагическая и романтическая история любви, что они несчастные возлюбленные, разделённые самим временем, статусом крови и страшной войной, и кознями злого и сумасшедшего, одержимого бессмертием волшебника… Том был харизматичным. И фотогеничным. Том был прирождённым лидером, красноречивым оратором, он так умело обращался со словами… Гермиона не могла отвести от него глаз — совершенно очарованная, ощущая одновременно и отвращение, и восхищение, — когда он рассказывал прессе их историю, крайне ловко меняя тему и оставляя без ответа все вопросы о собственном происхождении и дневнике. Поэтому Гермиона на автомате растягивала губы в улыбке, безропотно приняла компенсацию от Министерства магии и научилась соблазнительно и в то же время невинно краснеть каждый раз, когда Том целовал её на публике. — Нужно закончить школу, — сказала она ему как-то в июне во время обеда. Вспышка фотокамеры, ослепительно-яркая даже через стекло окна-витрины ресторана, осветила ровную линию её скул. — Будет странно, если мы её не закончим… если мы просто уйдём, это привлечёт слишком много внимания, люди станут задавать вопросы. Он снова и снова крутил между пальцев отполированный до блеска серебряный нож. — Ладно, — прозвучало слишком легкомысленно и явно скучающе. — В любом случае, вероятно, стоит обзавестись связями. Познакомиться с кем-то кроме Поттера и Уизли. Как думаешь, меня будут перераспределять? И, если уж говорить серьёзно, то сейчас крайне неудобно снова оказаться на Слизерине, слишком много предрассудков. Да и мысль, что ты так далеко, мне не нравится. Гермиона наконец-то наколола на вилку помидор-черри, тонкая кожица лопнула и по тарелке разлились зеленовато-оранжевые семена. — Не знаю, сохранилась ли Сортировочная шляпа, — ответила она, промокнув рот накрахмаленой льняной салфеткой. На белой ткани остались ярко-красные следы помады. — Я в курсе, что восстановление идёт полным ходом, но МакГонагалл не особо откровенна. Она не говорит, что было уничтожено и уже не подлежит восстановлению. Том скользнул взглядом по слоняющейся за окном толпе фотографов… и с улыбкой, перегнувшись через их маленький столик, заправил выбившийся из причёски Гермионы локон. Медово-каштановая прядь зацепилась за острый платиновый штырёк бриллиантового гвоздика. — Ну же, дорогая, — пробормотал Том тихо, чтобы слышала только Гермиона, — посмотри на меня. Может, мы и не любим друг друга, но не думаю, что тебе теперь это так уж важно. Гермиона моргнула, ресницы от туши были непривычно тяжёлыми. — После пережитой войны многое уже не важно. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Слишком долго перечислять всё. Том самодовольно усмехнулся. Она аккуратно подцепила вилкой и поднесла ко рту листик салата. Хруст между зубов отдавался эхом в черепе.

21 июля 1999 года

— Мне всё больше кажется, что слухи, будто у Гриндельвальда была Старшая палочка, и в самом деле просто пустые слухи, — пожаловался Том, буквально рухнув в плетёное бежевое кресло и забавно сощурясь на солнце. Гермиона выпрямилась и, отложив в сторону хрупкое от времени руководство по зельеварению в переплёте из змеиной кожи (прихваченное ею этим утром из архива Сардинии), поправила топ бордового бикини. — И ты сейчас это сказал, потому что?.. — лениво уточнила Гермиона, потягиваясь. Её взгляд был направлен на яркие бирюзовые воды Средиземного моря. Том издал стон, потом стянул через голову уже мокрую от пота небесно-голубую футболку-поло от Lacoste. Безукоризненно ровная дорожка тёмных жёстких волос начиналась у пупка и спускалась вниз, к паху, скрытому низко сидящими шортам цвета хаки. Ремня не было. — Потому что он прожил тут с 1942 по 1943, — ответил Том, не скрывая разочарование в голосе. — На той якобы заброшенной вилле Ористано везде есть его магическая подпись. Но в остальном… это просто вилла. С подземельем, разорённой библиотекой и странной, непонятной коллекцией шёлковых носовых платков… — Он мог просто трансфигурировать палочку во что-то, — перебила Гермиона. Она выдавила на ладонь кокосовое масло для загара. — Или спрятать. Сам знаешь, он любил тайники и всевозможные ловушки. Вроде стен с секретом, ходов, прикрытых зарослями плотоядных растений и… вероятно, стоит больше внимания уделить разным… ну, странностям? Те же носовые платки могут что-то значить. Быть каким-то кодом. Помнишь Стамбул? Павлинов?.. и плитку с мозаикой? Том пялился какое-то время, приоткрыв рот, обнажив его влажную алую утробу. Гермиона неторопливо втирала масло в кожу — плечо, локоть, пока не дошла до предплечья, тщательно смазала едва различимый бледный контур буквы «Г» у самого запястья — в конце концов, каким бы малозаметным ни был рубец, загореть он никогда не сможет. — Позволь мне, — резко и отрывисто сказал Том. Он пересел ей за спину, заняв всё свободное место и раскинув ноги так, чтобы буквально объять собой. Словно они были двумя половинками одного пазла. Она почувствовала, как ослабли завязки и ткань заскользила вниз по соскам. — Том, — выдохнула она и расслабленно откинулась ему на грудь, поджав невольно пальцы на ногах. От сладкого прикосновения нагретой солнцем слегка загорелой кожи к её, от того, какие широкие у него плечи. И, Мерлин, какие же сильные были его руки, руки, охватившие с лёгкостью её талию, большие ладони, скользящие по телу вниз и вверх, по бёдрам и животу, пока, словно случайно, Том не коснулся едва прикрытой бикини её промежности, просто чтобы… — Завтра ты пойдёшь со мной, — прошептал он и высунул язык, играя с краем раковины её уха. — Ты лучше замечаешь закономерности… и если там что-то есть, ты точно найдёшь. Гермиона невольно раздвинула ноги шире. — Да, — выдохнула она в ответ, чувствуя, как отчаянно зачастил пульс. — Разумеется. А… из какого шёлка платки? Жаккард? Креп? Шармез? Он улыбнулся куда-то ей в шею, просовывая большой палец под тонкую ткань купальника. — Ты всегда знаешь, что мне нужно, Гермиона, — прошептал Том, придвигаясь, давая почувствовать поясницей свой твёрдый член. — Как? Как ты?.. — Он замолчал и напрягся, подцепляя локтём её правую ногу под коленом и широко разведя бёдра Гермионы. — Как я что? — сглотнув, переспросила она. Он провёл пальцем по бугорку клитора… Гермиону словно током ударило. Не лежи она на Томе, то точно упала бы, внутри всё сжалось, кожа тут же стала болезненно чувствительной, настолько, что лёгкий морской бриз вызывал трепет, словно ласкал каждую её клеточку, каждую пору. И ей так отчаянно хотелось, так хотелось прямо сейчас… — Ещё никогда мне не было настолько всё равно, солгали ли мне или нет, — сказал он нежно. Его дыхание обжигало кожу на шее.

***

Забавно, но Рон был единственным, кто так и не поверил Тому Реддлу. Гарри же наоборот его обожал и не проводил никаких параллелей между появлением Тома и смертью Волдеморта. — Он делает тебя счастливой, — сказал Гарри на Рождество, Гермионе в тот год исполнилось двадцать два. От добавленной в эгг-нот пинты бренди его щеки раскраснелись. — Ну или не счастливой, а… какой-то. Спокойной. Собранной. Словно тебе вообще нечего опасаться. И после всего… это круто. Я… Я рад что у тебя есть он. И прежде чем она смогла найтись с ответом, кто-то уже толкнул Гарри вместе с Джинни под омелу. Она могла бы сказать, что это и любовь, и отвращение. И не то чтобы ей хотелось это ощущать… и она не ощущала это в полной мере. Просто Том всегда был загадкой, реальной угрозой и единственным постоянным и неизменным в её жизни. Она просто не даст ему уйти.