Водой и кровью

Ангел зачем-то повторил про себя слова, которые так удачно вспомнил, догадавшись о том, что задумала Михаил. «Сей есть Иисус Христос, пришедый водою и кровию и Духом, не водою только, но водою и кровию»*, — не только водой Крещения, но и кровью Распятия явился людям Плотник и явил смертным правду, которую они наконец были готовы воспринять. Повторяя эти слова снова и снова, ангел переносился мыслями на Голгофу, где умирал величайший человек в истории Земли и рождалась истина о любви Господней. Азирафель тогда вздрагивал вместе с каждым ударом молота и каждым вскриком и вздохом боли Плотника и мечтал ощутить хотя бы каплю того, что тот ощущал, чтобы облегчить его страдание. Но было нельзя. А демон стоял совсем рядом и был такой печальный. Нестерпимо, невыносимо. Неожиданно очень знакомо. Там же и тогда же ангел, глядя на демона, понимал, что не дочувствовал и другую боль, более древнюю. Древнее, чем Земля, хотя время тогда еще не началось, а поэтому говорить о более древнем времени не имеет смысла. Зато можно сказать, что то, оно, древнее-но-не-древнее, продолжается всегда, ибо началось, когда не было начала и конца. И всегда, каждое мгновение бытия ангел говорит о Божественной Любви, лежащей в основе Ее Замысла. Бесконечно, вечно говорит всем собой, ибо, видимо, именно для этого и создан. И так же бесконечно, вечно ощущает, что говорит в пустоту, никому, ибо никто больше в это не верит. Вместо веры в Ее Любовь братья разжигают войну, мечтают о смерти друг друга. Как будто воплощение Божьего Замысла может умереть еще до Начала Бытия. И все так же всегда, постоянно, непрерывно ангел не знает, не понимает, как это остановить. Никак. Никогда. Мгновение, застывшее вне времени, и потому растянутое на все Время Вселенной. Там, в никогда и в нигде, над незнакомым огненноволосым ангелом занесены копья, и крылья Небесных братьев трепещут от гнева. И слова не работают. Верные правильные слова разбиваются о блестящие звездами щиты из страха и бессильной злости. И ничего не поделать, остается лишь пытаться присоединиться к тем, кто назначен правым, ведь ты почему-то тоже назначен им. Нужно стараться быть вместе с ними, раз тебе так приказано. Огненноволосый демон, уже тогда бывший демоном, ибо был им создан, такой печальный. Невыносимо печальный. Там, в древнем всегда, и потом тоже, уже во времени, в те невыносимо долгие часы у Голгофы. Такой же печальный. Потом с безвольного тела на кресте капает вода, а за нею кровь. Кровь падает в пыль тяжкими густыми каплями. И ангел видит то, что люди поймут позже, зато гораздо лучше Сыновей Божиих. Ибо где проливается кровь Сына человеческого, грех исчезает, истаивает, как льдинка в ладонях. Не святая вода Крещения, но Его кровь. И вместе с падающими каплями крови там, в вечном всегда и никогда, копья тают так же верно, как грех. Никто не замахивается на Кроули, никто. Гордыня, жестокость, зашоренность — все перестает быть, когда льется кровь воплощения Господней Любви. Хотя у ангела в сейчас в руке была пробирка обыкновенной человеческой крови. Азирафель взял ее, сам не до конца поняв, из какого банка крови и из какого времени, но крепко сжимал ее. А потом Михаил улетела, и все обошлось, Кроули не пострадал, но ангелу было очень больно. Он замер на месте, ощущая эту боль, не в силах переключиться на что-то другое. Почему-то саднило и жгло ладонь, в которую ангел призвал пробирку. И почему же так болит? Весь вечер от руки одни проблемы, начиная с чересчур горячей скатерти в Ритце. И в Эдеме тогда тоже болело левое крыло, как сейчас левая ладонь. А в том всегда-никогда, где были копья и бессильные слова, ангелу еще даже тело не выдали, и ничего не могло болеть, но почему-то болело. Кажется, весь ангел целиком. Но тогда было хуже, намного хуже, и эта боль осталась с ангелом насовсем. Она была рядом везде и всегда. Рядом с казнью норвежского конунга и рядом с мальчишкой, которому было так тяжело жить в мире с любовью Господней, и рядом с братьями-ангелами, что так грезили о войне. Всегда, каждый миг, когда ангел чувствовал себя не на своем месте, неправильным и неуместным. А теперь она вдруг закончилась, и осталась одна лишь режущая боль в руке. Та ощущалась так оглушительно и ярко, будто до этого Азирафель был в своем теле лишь половиной сознания, а другой в том всегда и никогда, где Кроули был такой печальный и испуганный. — Ангел... — услышал Азирафель знакомый голос и повернул голову вправо, посмотрев на Кроули. Тот глядел обеспокоенно и как-то неописуемо тепло. Его желтый взгляд светился волнением и еще какими-то мягкими чувствами, от которых в ангеле все затрепетало. — Что ты стоишь, дай мне скорей! Ангел сперва не понял, что просит дать ему Кроули, а потом тот взял в ладони его левую руку, и Азирафель только тут понял, от чего же она так болит. Если разбить стеклянную колбу прямо в кулаке, то конечно будет болеть. Причем болеть именно так, режуще и садняще. Кроули бережно провел пальцами по ладони ангела, исцеляя ее и согревая. У Кроули снова были теплые пальцы и не дрожали совсем. От этого Азирафель зачем-то снова замер весь, глупо улыбаясь. Кроули был рядом, а боль закончилась. Вся боль, какая была в ангеле. И в Кроули тоже, Азирафель ощущал это так ясно. — Как ты удачно додумался! — сказал вдруг Кроули все так же мягко и еще восхищенно, продолжая держать его руку в ладонях и зачем-то глядя на нее. — Спасибо… Кажется, Михаил всегда плохо разбиралась в жизни, — немного заторможенно ответил Азирафель, что думал, и смущенно улыбнулся, потому что Кроули тут же вскинул на него глаза, опять окатив теплом своего взгляда. Когда бы и куда бы Кроули ни дел свои очки, Азирафель сейчас был очень этому рад. Всегда любил смотреть ему в глаза без помех. Так редко удавалось! А теперь в любой момент можно, вдруг догадался Азирафель, и сердце зачем-то неровно забилось в груди. Кроули, будто услышал его стук, тут же радостно улыбнулся, щелкнул пальцами и перенес их обоих вниз, в их любимый закуток у рабочего стола Азирафеля. — Они вообще ни в чем не разбираются, кроме всякой бесполезной ерунды! — заявил Кроули очень ехидно и почти без перехода неожиданно заботливо спросил: — Все хорошо, ангел? — Конечно… конечно, хорошо, — честно ответил Азирафель. — Когда ты рядом, всегда все хорошо. И потом ангела обняли самые любимые в мире руки, а ангел обнял Кроули в ответ. Ощущая огненное тепло его души наконец-то достаточно близко, чтобы окунуться в него целиком. А Кроули обнимал своего ангела, и ангельское небесное сияние сливалось, соединялось с вечным пламенем демона, и он ощущал, что наконец-то все правильно и как нужно. Пока человеческие тела прикасались друг к другу, он мог снова парить в медовых облаках, пронизанных юным солнцем, и мог опускаться в темноту и жар вулканьего жерла, а потом лететь роем смеющихся рыб в толще океана или стремительно сгорать среди пылающих метеоров в беззвучии космоса. Быть вместе и быть одним, таким какими он должен был быть всегда, и лишь глубокий ужас перед такими разными и одинаковыми Тенью и Светом мог мешать им, ему, ей — целому. Но теперь можно было не бояться, ибо пока ты таков как есть, смерти нет.