Водой и кровью

Когда ангел умер… То есть не умер. Когда Кроули подумал, что ангел умер и его больше нет нигде, он искренне пожалел, что всю святую воду уже потратил на Лигура. Стоило приберечь хоть наперсток, хватило бы. А потом Кроули вспоминал всякие глупости, лишние идиотские глупости, чтобы не вспоминать другое. Оно упорно лезло в голову, а Кроули его прогонял. То, что смотрело на него из глаз Михаил прямо сейчас и очень похоже, пугающе похоже, смотрело очень давно из сияющих глаз других ангелов. Он сам тогда был ангелом, и лишь теперь понимал, что не мог этого вспомнить. Не помнил этого времени, не помнил, как Пал. Как они все Пали. Они не знали, что с ними происходит. Не было тогда для этого названия. Однако уже была Жизнь и было это слово, потому что они все жили. Кроули только потом понял, что Падение создало не только демонов, а с ними зло и грех, но и Смерть. Азирафель мог бы выдать тут что-то цветистое про Сияние Господнего Замысла, озарившего Творение и отбросившего его Тень. Смерть есть Тень Творения, и демоны находятся в Тени, а ангелы Господни на Ее свету. Что-то подобное, в общем. А Кроули не мог так сказать, он только за Азирафеля сочинить мог, а сам нет. И тогда не мог. Они не знали, что такое Смерть, но ощущали себя так, словно умирают. Кроули тоже понял это только потом, когда посмотрел на нее вблизи. На смерть смертных. Когда небо раскалывается, как разбитое вдребезги зеркало, медленно отдаляется куда-то вверх, и до твоих любимых облаков больше не достать, хотя ты так привык нырять в них и чувствовать себя в теплых объятиях Господа. А звезды почему-то уже не сияют с ярко-синего неба, они гаснут, вместе с самим небом и всем миром. Гаснут насовсем, и мира больше нет. Самая большая ложь Смерти — ведь это не мира нет, это тебя нет. Война на Небесах была не похожа на войны людей. Она больше походила на уличную драку двух банд. Люди бы не оценили: зрелищности никакой, геройства тоже. Но люди все делают куда качественней, даже грешат и умирают. Единственное, что совпадало: обе стороны были готовы нести Смерть. Не зная, что за решимость ими движет, они были готовы убивать. Ну, почти все. Глядя на Азирафеля на Эдемской стене, Кроули уверился, что тот другой. Ангел увидел тогда смерть впервые. Кроули вообще-то тоже, но он видел зарождение Смерти. Видел, что она такое. Видел это в глазах небесных архангелов и в блеске на остриях их копий. «Тебя не должно быть. Почему ты вообще есть?» — примерно так говорили их взгляды. Вслух, впрочем, они тоже не стеснялись произносить что-то похожее. И потом, постоянно. Кроули привык. Он ведь демон, ему положено быть в Тени и положено вызывать удивление такого рода. Но ангелу нельзя! То есть с ангелом так нельзя! А они смотрели на него так каждый божий раз, как он являлся к ним с докладом. Этого Кроули долго не понимал. Понял, только когда посмотрел на них глазами Азирафеля. Глубокое искреннее недоумение, быстро переходящее в отвращение — вот что было в их лицах. Словно ангел был демоном. Кроули застрял на этой мысли, уж очень она была дикой, так что не сразу уследил за разговором Азирафеля с Михаил. Очнулся только на ее фразе: — Мы с самого Начала были уверены, что ты Падешь, Азирафель, — говорил она все с тем же холодным отвращением. — Наболтал всякой чуши не хуже этого. Тут она кивнула на Кроули, и он заметил, что ангел тоже бросил на него быстрый взгляд, но ей почему-то ничего не ответил. Только сжал губы и слегка нахмурился, явно что-то соображая про себя. А Кроули промолчал, хотя и чувствовал, что уже стоит сказать хоть что-то, чтоб заткнуть эту сволочь. Но ничего не получалось придумать. Слова никак не шли. У Кроули в голове будто заслонку какую-то открыли, и за ней оказались воспоминания, булькающие и бурлящие, как крутой кипяток на огне. В этих воспоминаниях звучали слова. Яркие, ясные как небо поутру. Такие, что в них трудно верить. Даже тогда было трудно, когда разница между темнотой и светом только создавалась. — Если Великий Замысел записан, то Непостижимый Замысел должен быть еще более велик! — слова гремели откуда-то снизу. Кроули окружали звезды, а внизу вертелась голубая планета, почти законченная. И оттуда же звучал голос. Громкий и очень восхищенный. — Странный он какой-то, — прокомментировал другой ангел, совсем рядом. Кроули забыл, кто это был, но знал, что тот остался ангелом. Он был тоже очень скептически настроен по отношению к тому, кто так громко вещал с Земли. — Как может быть более велико то, что никому непонятно? Наверняка они одинаково велики и прекрасны. — А почему тогда Всевышняя его не показывает? — а это уже Кроули. Спрашивал. Он всегда спрашивал, не мог иначе. — Не знаю, Им видней, — равнодушно отвечал ангел, которого Кроули не знал. — Ты закончил здесь? Все собираемся там, внизу. Поспеши. И ангел полетел вниз, а Кроули за ним. Вещавший невидимый ангел еще восторженно добавил, что на Земле будет так интересно, а люди такие замечательные существа и все остальные твари тоже. Кроули летел к Земле, хмурился и ворчливо думал, что если они все такие замечательные, зачем их сжигать в пламени через шесть тысяч лет? И еще думал, что все это совсем непонятно, а величие Непостижимого Замысла — и подавно. И чем люди так замечательны? Их же еще не создали, чем там восторгаться? А потом они стали спорить. Все Сыновья Господа взяли и начали спорить между собой. Это было странно, гораздо страннее, чем слова того невидимого ангела, и Кроули не очень-то понравилось в этом участвовать. Тогда-то Кроули и узнал его имя, того кто так искренне верил в Непостижимость Замысла и в Человека. Азирафель. Те, кто спорил с Кроули, были не прочь поспорить и с Азирафелем. Им казалось, он обращает внимание на всякие ничтожные мелочи. Кроули тоже, по их мнению, обращал внимание на всякие ничтожные мелочи: требовал показать весь Великий План целиком, интересовался, почему ему не дали поделать тварей Земли и чем же так замечателен человек. И много-много других вопросов задавал. От них лица братьев-ангелов делались красивого пунцового цвета, ибо они тоже не знали ответов, а само существование таких вопросов их похоже ужасно возмущало. Как спор перерос в драку, Кроули не заметил. Казалось, слова, одно из величайших Творений Господа, перестали работать. Не доходили до сознания остальных. Им, ангелам, просто очень захотелось, чтобы эти слова больше никто не говорил. Чтобы Кроули их не говорил. А поскольку он не собирался молчать, они захотели заставить его замолчать. Тогда-то и родилась Смерть. И сейчас, крепко хватаясь за руку единственного ангела, которому Кроули мог верить, демон вдруг осознавал, что же тогда так и не родилось лично для него. Должно было, но не вышло, потому что Кроули был слишком напуган. На все шесть тысяч лет напуган. Хотя Господь даже пыталась объяснить, но Кроули не услышал. Надо же, отлично ведь выяснил потом, как отупляет страх! Использовал на работе не раз. Но так и не догадался, что с ним тогда случилось. Долго не догадывался, пока ангел не погиб… То есть пока Кроули не решил, что он погиб, — это Кроули старательно повторил про себя, чтобы воспоминания о том чудовищном ужасе из Начала не срезонировали со страхом потери Азирафеля и снова не помешали думать. Думать сейчас было очень нужно начинать. Причем быстро. — Что? Ты не будешь возражать? — с холодным удивлением спрашивала Михаил у ангела. — Не скажешь, что не Пал? Не станешь спорить? Ангел продолжал молчать, и тогда сказал Кроули. Он наконец ощущал в себе силы сказать. И много чего другого ощущал! Но оно могло подождать, пока Михаил не уберется отсюда.  — А должен? — переспросил Кроули и усмехнулся в ответ на ее равнодушный проницательный взгляд. Михаил пожала плечами,  — Вы все так делаете. — Кто «мы»? — опять переспросил Кроули. — Падшие ангелы, — прошептал Азирафель, опустив голову. Он продолжал упорно хмуриться, и Кроули заметил вдруг, что тот держит что-то в свободной руке. Наверно, ангел придумал какой-то план, догадался Кроули, и поспешно отвел взгляд от его кулака, чтобы не привлечь к нему внимание Михаил. — Я никогда не соглашалась с Уриил, — невозмутимо продолжала та. — Думать полезно. Только ты все время думал не о том, Азирафель. Но может, хоть сейчас подумаешь? — Я не собираюсь падать на кол, если ты об этом, — каким-то бесцветным тоном ответил Азирафель, отводя взгляд, а Кроули не понял, о чем это он, как не понимал пока, что тот задумал. Но сразу вспомнил про вампира, которого ангел уговорил помолиться, и невольно помотал головой. Это вот тоже были совсем ненужные вещи для обдумывания. Совсем. Хотя ангел тогда был прекрасен. Кажется, это был последний раз, когда Кроули встретил Михаил. То есть сделал все, чтобы не встретить. А еще он тогда снова видел женскую ипостась Азирафеля, и не мог наглядеться. Сам себя хвалил весь вечер, что придумал эту штуку с очками. Можно беспардонно пялиться, и ангел ничего не замечает. И вообще никто ничего не замечает. По крайней мере, среди ангелов точно. Люди-то как раз более внимательны. Но для людей нет ничего особенного в том, что муж не сводит глаз со своей жены. Особенно когда жена так хороша, что к ней не пытается клеиться только слепой. Кроули тогда бросил ангела одну без предупреждения, потому что иногда все же озирался по сторонам и увидел архангела. Михаил пришла на человеческий бал, и похоже явилась она по Азирафелеву душу, поскольку так же как Кроули внимательно всматривалась в фигуру ангела на другом конце зала. А Азирафель ничего не замечал, как всегда когда был так сосредоточен на задании. Словом, Кроули выскочил из бального зала, а потом и на улицу, в сад. И имел сомнительное счастье видеть всю сцену освобождения вампира. Азирафель за работой был восхитителен. Когда говорил, во что верил, и когда благословлял. Он светился, сиял прекрасней звезд. Кроули всегда ворчал и фыркал на него в такие моменты, чтобы не показать, насколько ему приятно смотреть, и чтобы не зацикливаться на собственном желании прикоснуться к ангелу. Но тогда в Кроули все холодело и сжималось, хотя Азирафель была таким ангелом, каких Кроули вовсе никогда не встречал. Азирафель благословляла настолько падшую душу, что демон видел на ее месте только засасывающую пустотой дыру. Ангел же видела больше, иначе не смогла бы так. Сильней всего Кроули хотел тогда оказаться рядом с ангелом. Пусть он не смог бы изгнать вампира, но хотя бы не оставил ее одну, когда она так истощила свои силы. Взял бы за руку. Он старался не трогать ангела, но в тот момент это было бы правильно, ведь ее шатало, пока она уходила. Но Кроули не мог вернуться в зал, стоял и таращился как идиот на свет, который сошел с небес в ответ на искреннюю молитву вампира. «Попросить никогда не поздно», — слова ангела вертелись у тогдашнего Кроули в голове, и от них же делалось почему-то больно. Гудело, давило в висках и хотелось то ли напиться, то ли заплакать. Тогдашний Кроули не мог вспомнить, когда он последний раз видел такой свет. Кажется, для него в восемнадцатом веке тот свет означал страх. Много страха. И какое-то трудное тяжелое чувство, над которым размышлять было нельзя, иначе становилось трудно думать, а Кроули этого не любил. Сейчас же Кроули мысленно продолжил фразу ангела: «…главное, знать, о чем просить». Теперь Кроули знал. Он уже все попросил и получил — тоже все. Когда Адам прогнал Сатану и когда ангел взял его за руку, попросив не отпускать. — Можешь и не падать. Мы даже готовы тебя простить и оставить тебе твою должность, зарплату и регалии, если ты исправишь эту странную ошибку, — вдруг сказала Михаил делано радушным тоном, а Кроули как раз смотрел на своего ангела, потому и заметил, как исказилось его лицо. Глубокой печалью и безнадежностью, словно Азирафель собирался заплакать от безысходности. Такой знакомой печалью, до ужаса знакомой. Кроули придвинулся ближе, пусть они и так стояли вплотную. Ангела совсем невыносимо хотелось утешить, но Михаил мешалась. Жаль, страшная змеиная рожа точно ее не напугает, а придумать что-то другое булькающее сознание Кроули пока было не способно. Обидно, он думал, это дурацкое бульканье уже закончилось вместе с фарсом по имени «Апокалипсис или писаный Великий План». —Нет, — твердо, хоть и тихо, ответил ангел, неровно вздохнув. На Кроули он не обернулся, но демон все равно заметил, как успокоенно опустились его плечи, а выражение на лице стало не таким пронзительно печальным, стоило демону погладить пальцами тыльную сторону его ладони. — Ты даже не выслушал предложение! — Мне это не нужно. Нет, — ответил ангел и теперь он выглядел почти возмущенным. И еще светиться начал, отчего Кроули немедля захотелось превратиться в змею и обернуться вокруг него, чтобы погреться как следует. Ангел при Кроули так редко делал, но почти каждый раз демон ловил себя на этом странном желании. — Я не собираюсь уничтожать Кроули, — продолжал Азирафель. Кроули покосился на Михаил, и судя по тому, как вытянулось ее лицо, ангел правильно угадал ее намерения. Вот и молодец, а Кроули пока не молодец, потому что вместо того, чтобы начать соображать, в нем еще сильней забулькали чувства. — Вы там в своем уме? Что у вас за навязчивая идея — все разрушать? Я не буду в этом участвовать, я уже отказался, могу в письменном виде, если нужно. Если ты не будешь пить чай, пожалуйста, уйди. В магазине воцарилась тишина. Михаил очень удивленно глядела на них обоих, явно зависнув не хуже самого Кроули. Удачно вышло, у Кроули была пара секунд, чтобы дочувствовать свои чувства. Вряд ли этих жалких секунд хватило бы, откровенно говоря, но хоть что-то. Эмоции зачем-то захватили его целиком, и казалось, он весь состоит из одного пульсирующего сердца. То, что не родилось тогда, в Начале, родилось позже. Когда его ангел погиб. А сейчас… сейчас оформилось и прозвучало. Готовность умирать за то, что любишь и во что веришь. Или того. Готовность принять смерть рядом с тем, кого любишь. Или от его руки. Если б ангелу пришла в голову подобная идея, Кроули бы согласился. Но озвучивать ему эту мысль не стал бы, конечно. Она причиняла Азирафелю боль, и Кроули наконец увидел ее у него на лице. И понимал, каким был идиотом, что не замечал раньше. Настолько не замечал, что почти предлагал именно это. И еще Кроули понимал, что ангел обладал этим чувством всегда. Поэтому гораздо меньше терял голову перед Апокалипсисом. Сейчас тоже не потерял, хотя и боялся за Кроули ужасно. От всего этого в Кроули становилось тепло и как-то внезапно очень спокойно. Словно все наконец становилось на свои места, пусть враждебно настроенная Архангел до сих пор никуда не ушла. Оказывается, если найти, за что умирать, страх перед смертью, своей или чужой, отступает и снова получается думать. Дальше Кроули только наблюдал, потому что все происходило быстрее, чем шевелились все еще раздражающе медленные шестеренки у него в голове. Архангел вдруг стремительно вознеслась на уровень балкона и плеснула в них водой, очевидно, святой. У Кроули при одном взгляде на летящие капли все тело чесалось и заодно вся сущность тоже, пусть это вроде как было невозможно. Азирафель так же быстро выставил руку, и с его ладони навстречу блестящей красным в свете свечей прозрачной жидкости полетела другая. Почти черная, густая. Кровь. Кроули понял, что это была кровь, потому что мгновение спустя они оба все так же стояли перед Михаил вымокшие в брошенной ею воде и совсем не собирались растворяться. Хотя быть мокрым довольно противно и обидно, но, пожалуй, это лучше, чем превратиться в лужу, как Лигур. Михаил потешно покраснела и попыталась топнуть ногой, но это трудно сделать, когда висишь в воздухе, так что Кроули ехидно рассмеялся. — Ты осквернил ее! Да как ты? Откуда у тебя кровь? И вообще! Ты что, спятил? Какой ангел оскверняет святую воду? Что ты за ангел такой?! Да, когда вода вылетала из пузырька, который Михаил держала весь этот разговор, та еще была святой. Но Азирафель успел смешать ее с кровью, а кровь оскверняет. Алтари, святую воду, без разницы. Все оскверняет. Так что долетела до них уже самая обычная вода. — Лучший ангел Божий, — твердо сообщил Кроули, перебив Азирафеля, который собирался что-то сказать. — Лучший и единственный, кто умеет думать. Уходи, пока мы не сделали чего похуже. И Кроули выразительно взмахнул рукой, заставив огонь свечей взвиться на полметра вверх, так что вся галерея осветилась оранжевым. В их свете стало отлично видно, как перекосило Михаил и она отчетливо побледнела. — Ты уволен, — проговорила она, обратившись к Азирафелю. — Выходное пособие тебе не полагается, но награды остаются при тебе. Прощай. Михаил растворилась в воздухе, бросив на пол папку с бумагами.