Кто решится поспорить?

Я опять это сделал. И сделаю снова. - Ма, ты принёс? И эти, по-детски обманчиво наивные, под моргающими совиными веками лилово-коричневые, как у пони, глазища... - Мне так больно... Всё. Говорить больше не о чем. Я ему верю. Я знаю - НЕТ! Я себе вру. Я не знаю о его боли ни брызга. Ни крошечной капли. И представить её себе не могу. Мне не больно. Ему – постоянно. - Да. Ты же знаешь. Держи. Он взрывает запаянный в пластик свой анастезийный, лишающий разума, белый, как лунь и песок на острове Уайтсандей, порошок. - Ма. Спасибо. Вот убогий. За что он меня благодарит? Я его убиваю. День и ночь. Я - его смерть, и я - его продолжение жизни. Я подсел. Не колясь и не вдыхая – подсел. И я зависим теперь, как и Ал, что каждый день ждёт и радуется мне ненормально. Он - тому, что я несу ему "больше не боль", я - тому, что он ждет меня хоть бы так. Никогда я не мог отказать. Сказать ему «нет, я не буду». Мне достаточно было взгляда, его томного взгляда, и я был готов. На что угодно, как маленький двадцать, блять, пятый одноногий оловянный солдатик, безмерно влюбившийся в бумажную танцовщицу. Он всегда вёл. Он был главным. Он видел цель и упорно к ней шел. У него вечно были идеи, и он вытащил нас. Вытащил из глухого, забытого даже не богом, забытого дьяволом грязного городишка. ****** 1958 год. Коннектикут. Алекс тянет тележку, проскальзывая в глине разбитыми в хлам ботинками. В горку нам тяжело. Я толкаю тележку под низ. У Ала совсем уже обувь дрянная. Подошву он подвязывает верёвкой. Заедем на горку, и я отдам ему свою пару. Брат приезжал на днях. У меня есть теперь ещё два крепких, почти что новых ботинка. Глина - как бесконечная жирная трясина, тянет и жрёт. Сил больше нет. Уух... Но мы вытягиваем нашу поклажу. Ал меня, пристукнув поленом ( бля буду, поленом!), заставил из ерунды сделать ЭТО. Ну, короче, за неделю я сколотил в лесу сараюшку. Сбил её из всякого мусора и барахла, собранного по помойкам и привезённого на тележке, и Ал бегал вокруг, радуясь, как умалишённый. Самогон. Самогон из картофеля. Что может быть лучше и проще? Мы продаем его. И его покупают. По два доллара за флягу. У нас уже есть постоянные алка… мгм… клиенты. Тёрнер откладывает бережно каждый доллар и каждый цент. Идея Ала работает, пока его спившийся батя не вычисляет наше с Алексом предприятие. Мы застаём его в нашем сарае, валяющимся на грязной земле с разинутым ртом под самодельным металлическим (я сделал сам) змеевиком. - Гад! Вали на хер! – Ал не скупится на выражения. – В жопу, мудила, иди! И Александр, не думая ни секунды, с заносом и от всей души херачит отцу в лоб старую керамическую вазу, невесть как ещё целую. Ал для себя её притащил и хранил в ней подобранные окурки. Ба-бамс!!! В брызги. В говнище. И мы бежим. Мы улепётываем в корни деревьев. Вслед нам несутся пули и раскатистые звуки выстрелов. Старый алкаш палит почём зря из двустволки, но мы успеваем укрыться в лесу. Тёрнер роняет меня на землю и прикрывает собой. Наваливается и дышит так судорожно, что я поворачиваюсь под ним и укладываюсь на спину. Он чихает. Он, блять, чихает, как мелкая крыса. А потом, чихнув и не думая, и не дав мне времени на всякие мысли, целует меня… И целует не быстро. Он целует меня, словно всю свою жизнь раздумывал, КАК будет делать вот это. Губы мягонькие и нежнейшие, с маленькой трещинкой в уголке. Трепетные. О Боже всесильный, я чувствую, как ему страшно делать со мной то, что он делает… А я хотел. И давно. И всегда. Я отвечаю. Конечно же, я отвечаю. Мой змеёныш. Он тут же чувствует свою власть надо мной. Мигом придавливает моё глупое тело к холодной земле. Он надо мной нависает и не спрашивает разрешения. – Я чувствую. Знаю. Давай! Я хочу... - мне не нужно говорить Тёрнеру это. Ему слова не нужны. ****** 1978 год. Цинциннати Огайо. Сначала я увидел, как он бросил заинтересованный взгляд мне за плечо. Чёрт. Я дважды кручу ручку кассового аппарата, выбивая чек. Ну вот, опять он... Александр любит девушек. Девушки любят Александра. И по две девушки, и по четыре, и даже по пять. В роскошной ванне его огромного дома с количеством комнат, как у Хью Хефнера, на коврах, и в кроватях, и на столах. Бог с ним. Пусть его тешится, как умеет. Меня оргии не привлекают, хоть он всё ещё не оставляет надежды на групповуху с моим участием, но я равнодушен к юным особам. Но не равнодушен к собственному организму, который мне дорог, за неимением запасного. Поэтому в самом начале он дал мне клятвенное обещание, что неизменно будет пользоваться контрацептивами и не станет брать в свой милый и пошлый рот то, от чего меня точно вывернет наизнанку. Тёрнер всегда держит данное слово, так что я за эти годы привык к его ненасытности и hard fuck-ам. Всё равно в итоге он приползает в мою постель. Я давно уже не обращаю внимания на эти забавы. Вернее, не обращал. Не обращал ровно до второго взгляда, уже не небрежно брошенного, а впившегося в кого-то у меня за спиной. И вот когда я увидел, КАК Алекс смотрит, я понял, что моё место в его сердце занял кто-то другой. - Кто это? – он изящно проводит рукой, указывая на сцену. На ней совсем юная девушка извивается в танце. И, чёрт, от всех остальных она действительно разительно отличается. От неё просто шибает похотью, сладострастием и распутством. Мужчины, сидящие в баре, за мгновение оживились и таращатся на неё, позабыв про бокалы, кружки и рюмки. Размеров обрушившегося в этот самый момент неизбежно грядущего пиздеца я, конечно же, и представить не мог, но я почувствовал. Мгновенно сбилось дыхание, и леденящие кожу мурашки нагрянули шквалом, колясь в поясницу. - Не знаю. Н-новенькая. Д-джейми, н-наверное, в-взял. Блять. Я давно избавился от заикания, но оно вдруг вернулось, а Ал и не заметил. - Хорошая пластика. Неплохо танцует, – тянет он словно лениво и безразлично, но я вижу, как заблестели из-под ресниц сучьи глаза цвета пепси-колы. – Жаль, не сможет работать у нас. Явно несовершеннолетняя. - П-почему? Джейми обязан был изначально проверить у неё д-документы. Вот нахера я это сказал? А? - Маа, – Ал похлопывает меня по плечу величаво-снисходительно и чуточку высокомерно. Есть у него эти замашки, но я привык. - Не неси бред. Это совсем тебе не свойственно. Пришли её в мой кабинет, как закончит. Двадцать лет псу под хвост. Двадцать. Мы были вместе все эти годы. Я был ему всем. Нянькой, любовником, братом, другом, жилеткой, в которую он утыкался, платком, что вытирал его сопли, когда он неделю рыдал у меня на груди. Ему тогда стукнуло ровно четырнадцать, и в день рождения умерла его мать. Я читать и писать его научил, потому что при всём своём ёмком и вёртком пытливом уме он не мог научиться этому сам. В школу он не ходил. Я вкалывал, словно проклятый. Я ему верил, как не верил даже себе. Он меня вёл, и я шёл за ним. Я так многому научился потому, что это было нужно для ДЕЛА. Для Алекса Дэвида Тёрнера. Главного и единственного. Центра моей личной вселенной. Я писал по ночам статьи для его порножурнала, потому что закон нас обязывал к этому. Я фотографировал его девок. Я верстать научился. Мы поначалу на всём экономили. Я был грёбаным, блять, бухгалтером в нашем баре, барменом, уборщиком, вышибалой. Я стал журналистом и почти адвокатом. Я изучил все законы, хоть как-то связанные с распространением порнопродукции. Тёрнера постоянно пытались закрыть. Не закрыть его бар, а закрыть журнал, что мы начали выпускать - вернее, он начал, мне не сказав и ввязнув в критические, фантастические долги. Но он верил, а я верил ему. И когда как-то обыденным вечером в баре я пробил очередной чек - машинально, сверяясь с кассовой книгой и подводя наш баланс за этот месяц, - я сначала даже не понял, какую цифру мне выдал кассовый аппарат. - Ал… Александр… Он лениво курил, задрав голову и пуская светлые клубы дыма вверх к потолку. Рядом никто не крутился. Было уже слишком поздно. - Аал! Ты слышишь? Он моргнул, как сова, и посмотрел на меня своими чарующими и томными, затуманенными глазищами с поволокой. - Александр. Иди в свой кабинет и снимай брюки. Я совсем не шучу. – Ты меня понял? Он снова моргнул. – Тёрнер, иди и снимай брюки. Я в жизни не трахался с миллионером, – и я протянул ему длинную ленту из чеков. В последнем стояло 1 000 340. 15. Мы сделали это вместе. И хоть я спорил с ним часто и пытался угомонить его необузданный нрав, но мы вместе заработали наш первый, и не единственный в будущем, миллион. ***** АлтИя Крюгер. Так зовут юную, ммм… особу, что сломала нам жизни. Обоим. Но вначале сломала мою. Я, конечно, ей передал, что её ожидает босс в кабинете и, проходя позже мимо дверей, я услышал стон Александра. Он никогда ни с кем так не стонал. Только со мной. Я частенько читал газеты, пока мой шаловливый гений трахался на диване в нашей общей гостиной, в съёмной в начале нашего с ним восхождения и становления конуре. Он помалкивал или орал мерзкие пошлые вещи. Ругался, как быдло, чем, собственно, и являлся по сути. Но только мне он стонал. Жалобно и чуть слышно. Верещал, как щенок. Всхлипывал и задыхался. Он лизал моё тело, заставляя меня умирать. Целовал мои ноги и мой пупок. Плавился, словно сыр, обтекая. Ласкал меня жёстко и бережно. Он хотел меня. И мне этого было достаточно. Я никого не хотел. Никогда. Только его. И я застыл поражённо под дверью. Алекс снова стонал, и я понял, что нынешней ночью в мою постель он не придёт. ***** - Раздвинь ей ноги шире. На золочёной металлической огромной кровати с вычурно изогнутыми спинками утопает в мехах, шелках и подушках миловидная длинноволосая шатенка с полными ярко накрашенными губами и умело подведёнными улыбчивыми глазами. Ей явно нравится фотографироваться практически обнажённой. Не уверен, что можно считать одеждой мягкие кожаные сапоги до колен на шнуровке и вязаную белую кофточку на завязках, едва прикрывающую грудь. Я стою за крупноформатной монорельсовой фотокамерой Leica. Отличная камера. Для Тёрнера - всё самое лучшее. Ал развалился в кресле у меня за спиной и снова курит. По мне, он уж слишком много курит, но разве его волнует моё мнение на этот счет. Тёрнер в узких, обтягивающих его стройные ноги, шелковых итальянских брюках и белоснежной блузке, расстёгнутой на гладкой груди чуть ли не до пупка. Он ненавидит нынешнюю моду на кримплен, широкие цветастые галстуки и вязаные жилеты, накладные карманы на пиджаках и длинные отложные воротники. Его стиль - из пятидесятых. Когда он смог себе позволить, то стал заказывать только дизайнерские костюмы. А мягкая пушистая чёлка со временем превратилась в единую жёстко налаченную или нагеленную прядку, которая вечно болтается у него перед глазами. - Ал. Я не буду снимать гениталии. Нас за это точно посадят. Я хмурюсь. Он опять нарывается на неприятности и играет с законом. - Ну, посадят, допустим, меня. Я официальный владелец журнала. Но ты же меня вытащишь? Ты всегда это делаешь, мой ангел-хранитель. Видишь ли, Майлз… Гениталии у всех разные, как и лица. Но дрочишь ты, как правило, разглядывая именно гениталии. И потом, гениталии тоже созданы богом, как и всё в этом мире. А ты что, презираешь то, что создал Всевышний? Снимай! И я лишь покорно вздыхаю. Поначалу дела у нас не заладились. Я сам лично видел, как пожилой киоскёр, только глянув на разворот журнала, забросил всю стопку под прилавок, словно обжёгшись и пряча стыдливо глаза. Первый выпуск разошёлся всего пятидесятитысячным тиражом, практически разорив нас. Помог случай или счастливая звезда Тёрнера, свято верящего в обнажённое женское тело. Алексу позвонили. Позвонил итальянский фотограф, который, будучи проездом в Огайо, чудом купил наш журнал. Разговор был коротким. Ал включил громкую связь, чтобы все члены нашей команды услышали. - Мистер Тёрнер? - прохрипел динамик. - Да. Это я, – Ал отжал кнопку, включающую микрофон. - У меня есть фотографии обнажённой Эшли Дэвис, дочери Джима Дэвиса, владельца New Balance. - Я знаю, о ком Вы. Все знают. И что там видно? - Там видно всё. Я на катере проезжал мимо острова, а она из бунгало вышла в чём мать родила. Не скажу, что я проезжал там случайно… - Я понял. Договоримся. С того разговора всё и закрутилось. Да и скандал нам сильно помог. Мы все столпились перед телевизором, когда в новостях прозвучала фамилия Алекса. - Воу-воу! Разошлись все! Заткнитесь!!! - Ал вскочил из-за своего стола, стоявшего напротив. Джейми оттолкнул полноватого Хелдерса в сторону, а Ник оттолкнул меня. - "Все говорят сегодня о нём - никому неизвестном парне из захолустья. Все говорят об Александре Дэвиде Тёрнере в связи с разгоревшимся скандалом. Его журнал опубликовал фотографию обнажённой Эшли Дэвис, и тираж распродан сегодня по всей стране в количестве двух миллионов экземпляров." - Ееееее!!!! Ооооо!!! – мы все словно взбесились и, вопя, бросились обниматься. - ЗАТКНИТЕСЬ!!! – когда Алекс так орёт, лучше его не бесить и послушаться. - "… Из-за разоблачения. Репортёры застали самого губернатора Огайо Джима Родса за тем, как он покупал скандальный журнал"... А вот тут нашей радости позавидовал бы сам Сатана. ***** - Кто читает «Playboy» ? – Алекс ходит кругами по комнате, похлопывая себя по колену глянцево поблескивающим журналом. Мы все поднимаем руки. Ник валяется на ковре, ест чипсы и смотрит ток-шоу. Мэтт курит траву, лёжа в нашей не особо большой, но уютной гостиной в углу на мягком огромном диване. Да. Он уже не чета тому убогому, на котором Тёрнер как только не раскладывал очередную девицу. Мы переехали - купленный клуб окупился. Не сразу, конечно, но Тёрнер поменял в нём всё с нашей помощью. Мэтт Хелдерс – симпатичный, полноватый и добродушный; Джейми Кук - самый откровенный чувак, какого я когда-либо встречал, с добрыми и проницательными ярко-синими глазами, редкого, какого-то чистого, что ли, оттенка; Ник О’Мэлли с вечно грустным выражением лица... Наши друзья. Мы - команда и дружим лет десять, ещё с тех времён, когда только приехали с Алексом, отслужив в армии, в пригород Цинциннати и сняли клоповник под чердаком в рабочем квартале. А было нам тогда по семнадцать. Армия меня закалила, а Алексу это было не нужно. Он всегда был прочный, словно иридий. Как внутри, так и снаружи. - Да? И кто из вас что прочитал в последнее время? Все пожимают плечами. – Вам понравилась статья в последнем номере о том, как подключить квадро-систему в лимузине? – Ал переворачивает лист в журнале. - А как вам советы по выбору элитных напитков? Всё то время, что он говорит, он маячит перед телевизором и Ник не выдерживает: - Ал, ну сколько можно! Усади свою задницу хоть куда-нибудь и успокойся. - Нет, ну серьёзно! Для кого этот журнал? Для импотентов, зарабатывающих больше двадцати тысяч в год? Или для обычных нормальных здоровых мужчин, имеющих право не только вздрочнуть, но и почитать на толчке что-нибудь для себя интересное? А? - Тёрнер мечется по комнате, мельтеша перед глазами. – Мэт, ты бы почитал статью о сексуальных непристойностях со стороны президентских критиков? Мэт в изумлении захлопал глазами. – Ник. Тебе были бы интересны сексуально-откровенные рассказы о Шейле Коппс, члене Либерального кабинета? О’Мэлли застыл с недонесёнными чипсами у открытого рта. - Ал. За такое - статья. Засудят, - вступает уверенно Кук. - Да и кто даст такую инфу? Тёрнер недолго думает, постукивая крепкими сильными пальцами по своей нижней губе. Всем вокруг, в общем-то, всё равно, что происходит в его голове, но не мне. Я вижу, как у Ала зарождается новая ИДЕЯ. - Можно пообещать гарантированное вознаграждение за информацию. Думаю, сразу найдутся те, кто за приличную сумму возжелает поделиться чужими пованивающими скелетами в шкафу. Только придётся всего лишь брать с них - ну, это… Как его? – Ал щёлкает пальцами, притягивая к ним наше внимание - Доверенность и заверенные саморучно, в присутствии юристов, расписки, - бурчу я. Думаю, в этот день он и решил начать печатать журнал. ****** Моя беда прочно вошла в нашу жизнь. Вцепилась в Тёрнера, словно клещ, присосалась к нему, как пиявка. А он и не возражал. Таскал её за собой, куда бы ни направлялся и что бы ни делал. Даже ввёл её в нашу группу и назначил зарплату, как Мэту, которого десять лет бесконечно подкалывал и уважал - да и как всем, оставшимся в нашей обойме, и это меня бесило. Ге́кльберри Финнка - так он её называл, поласкивая длинными пальцам. Не меня. Её. Что поначалу меня утешало – в свой дом он её не приводил, но и ночевать не являлся. Зависал где-то в её компании. Но всё приходит к логическому концу. Как-то, совсем под утро, я услышал пьяные вопли и хохот внизу. Шумели несколько девушек, ну и Тёрнер, конечно. Так бывало частенько. Всё же это дом Алекса - но не с утра. Утром он всегда сопел, обнимая меня. Как бы он ни напивался под вечер, его всегда приводил в мою спальню инстинкт. Встроенный компас не подводил его НИКОГДА. Я выбрался из постели, накинул халат и, выйдя из комнаты, спустился вниз и выглянул в холл. Пьяная гогочущая компания из трёх дам (одна из которых была Алтия) и Тёрнер, конечно, как раз собирилась подняться по лестнице и столкнулись со мной. - Маа! – пьянючий в хлам Александр расплылся в улыбке. – Мы тебя раазбудили? П-прости. Мы тихонечко завалимся спать... – и он хихикнул. – Хочешь, к нам присоединяйся. Алтия не будет против. Мы займём гостевую сп-пальню. Ты п-приходи, – и он икнул. - Нет. Спасибо. Не знаю, как мне удалось не сорваться и не врезать ему со всей дури - так, чтобы к херам разбить ему ухмыляющиеся губы и зубы повыбивать. Так двинуть, чтобы он с лестницы полетел, кувыркаясь, вместе с девками и Алтией. - Мне рано вставать. Много дел. Но ты развлекайся, – и я, развернувшись, поднялся к себе. Хотя уже не к себе. Нет у меня в этом доме теперь собственной комнаты. Больше нет. Компания, гогоча, прошла мимо, и я услышал, как хлопнула дверь. Собрать всё необходимое на первое время, упаковать чемодан и старый рюкзак, что я хранил все эти десять лет на память о тех временах, когда мы были юными авантюристами и вечно голодными голодранцами, не заняло много времени, и я покинул бывший раньше родным, а теперь чужой дом. Пару дней я тупо бухал и в редакцию, располагавшуюся на втором этаже над нашим с Тёрнером баром, не появлялся, но вскоре взял себя в руки. Мои обязанности никто не отменял. Было раннее утро, и бар был закрыт, когда я подъехал. И первым, кого я встретил, поднявшись по лестнице, был Александр. Какой-то взъерошенный, бледный. Длинные, всегда тщательно уложенные волосы растрепались и торчали сальными тонкими прядями как попало. - Где ты был?!! - орёт он с порога. – Ты охренел, так пропадать?! Я чуть с ума не сошел! Все больницы объездил и морги. Ты бы хоть записку оставил, что уезжаешь. Я бы… - Я не уехал. Надеюсь, мой тон звенит льдом и обдаёт его холодом, потому что он затыкается на полуслове и смотрит так удивлённо. - Ма. Ты чего? - Я не уехал. Я съехал. Я снял квартиру. - Ты чтоо?? – Ал поражённо забывает закрыть рот. – Зачем? П-почему? - Ал. Я мирился с тем, что ты похотливая скотина, но мириться с тем, что ты бессердечная тварь, я не намерен. Ты не мог сначала со мной поговорить? Просто поговорить, прежде чем притаскивать к нам свою девку? - Она не девка! – заявляет Ал, злобно щуря глаза. - Девка. Только девка будет трахаться со шлюхами в присутствии любимого человека. Только девка будет поощрять тебя трахать других баб. - Тебя это раньше совсем не беспокоило, – бурчит Тёрнер себе под нос. - Нет. Не беспокоило. Потому что ты не трахался (по крайней мере, при мне) с другими мужиками. - Ты что, сдурел? С какими мужиками? – Алекса явно обидело моё замечание. – Я всегда только с тобой! – он надулся, но мне уже похер на его обиды. - Ал. Здесь, – я стучу указательным пальцем себе по лбу, – я тебя понимаю, но тут, – я кладу ладонь себе на грудь, – принять не могу. Я же вижу, что происходит. Ты влюблён. Неужели ты думаешь, что я останусь? Мне подачек не нужно. Ты же знаешь – моё сердце всегда с тобой, но делить тебя с ней я не стану. Мы теперь только друзья и деловые партнёры. Не больше. Я подожду, когда ты мне найдёшь замену, и сдам дела. - О чём ты говоришь? – шепчет испуганно Ал. Он побелел, как бумага. – Какую замену? Разве можно найти замену ТЕБЕ? - Ты нашёл уже, – я с грустью хлопаю его по плечу. – Знаешь, Ал, вся моя жизнь крутилась вокруг тебя. На себя у меня никогда не было времени. Теперь будет. - Что ты собираешься делать? – произносит Тёрнер, кусая губы. - Я уеду.