Кто решится поспорить?

Когда-то я думал, что покончил с тобой Но теперь ты вернулся, и я падаю как дурак Ты же знаешь, кто я такой Я превратил тебя в свою большую фантазию Я разделил с тобой безумие. Мое страстное желание запутаться, Я не могу повесить его на тебя Я чувствую, что это будет потрясающе - Держаться тебя Я чувствую, что это будет потрясающе - Остаться с тобой… (Miles Kane – My Fantasy) Две мучительных недели мне понадобилось на то, чтобы найти Алу порядочного бухгалтера и более-менее профессионального адвоката. Алан Айзекман хоть и не имел большого опыта, но понравился мне чутким нюхом и колкими, умными и ироничными парированиями любых наездов. Он схватывал всё на лету, и я понял, что ему ЛИЧНО хочется защищать Тёрнера, если что-то случится - из-за собственного апломба, для самоутверждения или, может, Ал ему приглянулся... Не знаю. Мне было уже неважно. Парень понравился мне. Он быстро соображал, был раскован, у него был хорошо подвешен язык, и он был симпатягой, а это немаловажно. Присяжные тоже живые люди. - Ма... Майлз, – Ал поправил себя, – ты меня напугал. Это всё для того, чтобы поставить меня на место? Ты же всё это несерьёзно. Ты так наказываешь меня. Ведь так же? - он снова хлопает веками. – Никуда ты не уедешь! – Тут уже сквозят истерические ноточки новой мелодии – Тёрнер больше не пуп земли. – Маа. Ну прости. Ну, пожалуйста, Ма. Не оставляй меня. Ну куда ты? Ну, что ты будешь делать… ( я додумываю – без меня) - Ал. Ты же знаешь, что я сочиняю. Он только морщится - не брезгливо, но как будто бы снисходительно, пренебрежительно. - Ты не послушал НИ ОДНОЙ моей песни. Тебе было как мимо проехать и не подобрать голосующего человека. Будто он мусор или отброс, которого замечать в падлу. Ал, я поеду в Лондон, как мечтал - но ты, конечно, не помнишь. И наконец попробую. Я пришлю тебе адрес. Потом. Я не буду скрываться. Напишешь, если захочешь. Он ходил за мной все эти две недели и заглядывал мне постоянно в глаза. Ему было страшно. Но он сделал свой выбор за нас обоих, и этот выбор даже в эти последние дни вился вокруг него, как сорняк или кобра. Алтия старалась со мной не заговаривать. Провожать меня она не пришла. Умная девочка. Я пожал Мэтту ладонь и с силой встряхнул несколько раз. Хлопнул по плечу Ника, ткнул кулаком в кулак Джейми и обнял Алекса. Крепко обнял. Он обнял меня в ответ. Не просто обнял, а вцепился намертво и уткнулся лицом мне в шею. Парни стыдливо глаз не отводили. Смотрели с тоской и осуждением. Все всё понимали. Мы с Тёрнером никогда прилюдно не афишировали отношения, но наши друзья были не идиоты и всё про нас знали. Может, не принимали, но не осуждали. Иначе какие б они были друзья? Не скажу, что не следил за бурной деятельностью моего обожаемого торговца непристойностями и борца за свободу слова. В этом мне помогали газеты, телевидение и, конечно, ребята. От них я узнал, что Александр женился. Мэт мне позвонил, а Ник и Джейми написали мне письма. Слава Богу, у них хватило тактичности не присылать фотографии. Я был им благодарен за это. Я вполне сносно устроился. Да мне много и не нужно было. Денег, отложенных с доходов от бара, и тех, что ежемесячно перечислялись мне, как совладельцу, Тёрнером, хватало, чтобы покрыть все расходы. Я же не тратился на дом и лимузины, как Ал. Я лишь шил костюмы и попросил Мэтта их мне позже прислать. Так же, как Тёрнер, являясь большим модником, я люблю фирменную одежду и обувь и достаточно привередлив. Для меня мода и музыка состоят в симбиотических отношениях. Я хочу круто выглядеть, чтобы это отображало музыку, которую я создаю. Все мои кумиры такие: от Сержа Генсбура до Пола Уэллера. ***** Червяк сосущий у хомяка, сосущего член у крыса, сосущего у кота, заглотившего у гиены, которой по гланды всадила антилопа, отсасывающая зебре, насадившей пасть на огромную шишку жирафа, что тупо и в изумлении оглядывается по сторонам, не имея возможности, как вся эта злоебучая пирамида, соснуть хоть у кого-то... Я, хмыкнув, в некотором оторопении переворачиваю пару страниц. Отодранная в хлам, валяющаяся в луже проститутка красит алой помадой выпяченные губы, смотрясь в отраженье в огромном кухонном тесаке, засаженном наполовину в её истекающую кровью грудину. М-даа. Чувствую, чьи это идеи. Даже не чувствую - точно знаю. Я, занимаясь журналом, старался, чтобы он ну хоть как-то соответствовал печатному изданию, называемому журналом, а не скатывался в откровенную чернуху. Я писал для него статьи в области экономики, внешней политики и социальных вопросов. Пытался развить темы свободы слова и моральных проблем. Я брал интервью у интересных (по моему мнению) политиков, адвокатов и даже судей. Но Тёрнер всегда считал, что чем грязнее, тем лучше. Соперничать с такими монстрами, как «Playboy» и «Penthouse», Алекс, конечно, не собирался, но он безошибочно высчитал, что основными потребителями конкурентов являются представители среднего класса. А, значит, ему остаётся самая низкая, но в то же время огромная общественная прослойка. Его «целевой аудиторией» являлись пролетарии. И вот здесь проявился финансовый гений будущего (я всегда был в этом абсолютно уверен) порно-короля. «Грязно, весело, цинично» - такой девиз был у журнала «Molester». Даже название он выбрал двусмысленное и провокационное. Но всё же… Железный дровосек засаживает металлическим хером милой Элли, берущей за щеку у Тотошки. Страшила, в развратной позе с откляченным задом, у него за спиной подставляется льву. Меня передёрнуло. Алтия явно взяла Тёрнера на поводок. И, похоже, на строгий. Нет, рисунки сделаны очень талантливым художником Дуэйном Тинсли. Алекс умеет выбрать лучшее из самого лучшего и заставить работать себе во благо. В этом он гениален. Но… Дуэйн сидит за сексуальное домогательство. А Санта, зажавший в руке эрегированный залупленный орган… Так это вообще за пределами моего принятия аморального. Фотографии голой Кейси Энтони, обвиняемой в убийстве своей двухлетней дочери, конечно, прибавят (вернее, уже прибавили) журналу прибыли, но рассчитаны явно на больных на всю голову извращенцев, и, хоть мой любимый владелец журнала и пожертвовал заранее часть потенциального заработка на детскую благотворительность, но назвать его, как репортёры, «высокоморальным аморальным типом» я для себя не могу. Ал доиграется. И я оказываюсь прав на все сто. Двадцать пять лет за «распространение непристойностей и организацию преступного сообщества» вынес вердикт суда города Гамильтон округа Батлер штата Огайо издателю и бизнесмену, нарушившему закон штата «Об общественной нравственности». Алан Айзекман проиграл дело. Не помогло даже то, что Алекс болен. И взрывной характер не дурная привычка, а всего лишь заболевание - биполярное расстройство. Частенько бывало, что он работал по двадцать часов, а, случалось, сидел, запершись в моей спальне, целыми сутками и наотрез отказываясь её покидать. Он страдал резкими сменами настроения, неожиданными спадами и подъёмами энергии и активности. Этим, собственно, и объясняются некоторые странности в его поведении. Ал забросал судью апельсинами... Блять. Я узнал об этом из новостей и, видит бог, всем сердцем желал вылететь первым же рейсом, но я не мог. Записывал свой дебютный студийный альбом «Цвет ловушки» в Columbia Records и не мог всё бросить и подвести Клеманс, Гэллахера и Риса. Так что я прилетел лишь через три недели, за которые чуть с ума не сошёл. - Маа, – он бросился и приложил ладонь к моей, уже лежащей с другой стороны толстого мутноватого стекла. - Маа, как ты долго! Блять! Он даже не сомневался, что я приеду. Примчусь, побросав все дела, а те, что не в силах забросить, форсирую и подхлестну. А ведь за одиннадцать месяцев не написал мне ни разу. Не позвонил, не узнал, как дела. Но то, как он смотрит лишающими меня воли глазищами, мгновенно развеивает ничтожным прахом мои обиды. Пфф… От них и следа не остаётся. - Как ты, детка? – шепчу ему в переговорную трубку. Почти целый год я его так близко не видел. Он изменился кардинально. Остриг свои шикарные волосы, которыми по праву гордился, почти что под ноль и похудел, сильно и нездорово. Теперь он слишком смахивает на уголовника, но я его понимаю. Длинные волосы, что так ему были к лицу, не для тюрьмы. – Я тебя вытащу. Ты же знаешь. Я всё сделаю. Тебя выпустят. - Оо. Чёрт. Чёрт. Маа... - и он запрокидывает голову, чтобы я не увидел, как заблестели влагой его глаза, и часто моргает. Даёт глазам высохнуть, а потом переводит взгляд на меня и гладит мои пальцы через стекло. - Алан подал апелляцию. Он убеждён, что обвинение было сфабрикованным и предвзятым. Но что толку? А если не получится? И я если и выйду отсюда в двухтысячных, то дряхлым, убогим и страшным седым стариком... - Алекс. Послушай меня внимательно, - я тоже поглаживаю его пальцы. Так больно, что нас разделяет стекло... – Ты никогда не станешь убогим и страшным. Стариком станешь, конечно, но дряхлым ты никогда не будешь. Я в этом уверен так же, как в том, что ты выйдешь отсюда. Верь мне. Ты меня знаешь. И Алекс часто-часто кивает. Я вижу, как в карих любимых глазах напротив разрастается из крохотной искорки жаркое пламя надежды. - Я тебя знаю... ***** Пять месяцев мне понадобилось в общей сложности, чтобы Тёрнера выпустили, оправдав по всем пунктам. И это стоило мне титанических усилий и приличных вложений. Взятки, шумиха в прессе, подмазанные репортёры и развёрнутое мной движение «Американцы за свободную прессу». Презентации в конференц-центре Цинциннати. Массовые митинги и протесты. Апелляционный процесс прошёл идеально, и Алекс вышел из зала суда. А ведь был ещё и журнал, выпуском которого тоже пришлось заниматься. Но тут я поставил одно жесткое условие, практически ультиматум, и Ал его принял безоговорочно. Он подписал доверенность, и я стал исполнять обязанности главного редактора. Первым делом я вышиб Алтию. Девка совсем пропила все мозги. Пока Тёрнер сидел, она тоже сидела, и сидела конкретно - на коксе, "колёсах", на героине… Не знаю точно, на чём, меня это не интересовало, но я всегда подозревал, что только под наркотой мозг мог выдать такие отвратительные идеи, что она выдавала с завидной регулярностью. Мне показалось, что ребята в команде перевели дух. Они все мне чертовски обрадовались, подумав поначалу, что я насовсем вернулся, но это, конечно, было неверным предположением. Я был уверен в том, что вернусь в Лондон, все эти пять месяцев, а потом я остался. Не мог не остаться. Алтия уже сломала жизнь Тёрнеру и загубила свою. ***** - Он был в говно, а она под кайфом. Вести он был не в состоянии, и она села за руль. Ник мечется по комнате. Мэтт грузно сидит в кресле, закрыв лицо ладонями и уперев локти в колени. Джейми задумчиво смотрит в окно. - Где был водитель? – я вообще пока не могу представить даже приблизительно весь ужас накрывшей всех нас катастрофы. - Отлить отлучился. Уже уволен, - опережает ответом О’Мэлли мой не успевший слететь с языка вопрос. - Нахера вы их отпустили в таком состоянии? – Вот вообще не могу понять этой всей ситуации! - Ал сказал, что они поднимутся наверх в издательство и грязно трахнутся раз пятьдесят. От бара до дома они не доехали. Алтия выехала на запрещающий сигнал светофора, и обожаемый Тёрнером Cadillac Deville практически был протаранен ехавшим по прямой на зелёный рефрижератором. Удар пришелся лимузину в бок, и был такой силы, что машину отбросило. В воздухе они крутанулись раз, наверное, пять, а потом получили встречный удар легковушки. Алтия скончалась ещё до приезда спасателей и "скорой помощи" , а Алекс выжил. Его прооперировали, и в данный момент он в реанимации. - Что сказал врач? Я прилетел на самолёте, принадлежащем компании, сразу, как только Мэтт позвонил. Я был в Джорджии. Срочно улаживал с тамошним прокурором проблемы, возникшие из-за цензуры. Весь тираж был там арестован, снят с продажи и изъят. Так что я не присутствовал на вечеринке в нашем общем с Тёрнером клубе, организованной нашей командой в честь выхода Алекса на свободу. - Майлз, новости неутешительные. Жить он будет, но останется инвалидом. Он не сможет ходить, – и О’Мэлли с сочувствием и тревогой заглядывает мне в глаза. Мир покачнулся. Я очутился словно в беззвучной вакуумной пустыне. Перед глазами запрыгали черные мельтешащие точки. - Нет. Этого просто не может быть. Я не верю. Ведь что-то же можно сделать? Ну, не сейчас, а потом... – я не осознаю, насколько жалко звучит мой лепет, но Мэтт замечает. С трудом поднимается и подходит ко мне. – Крепись, брат, – и он ободряюще похлопывает меня по плечу. - Это уже случилось, и назад не вернёшь. Теперь тебе придётся жить за двоих. ***** Ал очнулся, а я всё не решаюсь зайти в палату. Как я ему всё скажу? Как?!. Он выглядит плохо. Ну очень плохо. Бледный, с каким-то синюшным оттенком кожи и огромными, почти черными синяками у полуприкрытых веками мутных глаз. Весь опутанный какими-то гибкими и прозрачными трубками, проводами, катетерами... - Здравствуй, Алекс. Он молча смотрит на меня. – Выглядишь ты…. Неважно. Как себя чувствуешь? - Так же херово, как выгляжу. Что со мной? - Авария. Ты не помнишь? Он хмурится, явно собираясь с мыслями. - Смутно всё, как в тумане. Алтия где? Где моя крошка? Я вдыхаю воздух в лёгкие и шагаю в пропасть. - Она погибла. Мгновенно. Не мучаясь. Мне так страшно от неизвестности. Я не могу просчитать его реакцию, зная взрывной нрав, но Ал меня удивляет. Он прикрывает глаза и долго молчит. А потом тихо кивает. - Я знаю. Я видел, как она умерла. Я лежал, прижатый приборной панелью, и смотрел на неё. Я с ней простился. - Алекс. Есть ещё одно... И это тебе не понравится, но так уж случилось. – Александр открывает глаза. – Видишь ли, Ал… - я тяну время, но не могу делать это вечно. – Тебя парализовало ниже пояса. Ты не сможешь ходить…. Лучше бы я не смотрел в глаза ему в этот момент. ***** Мы переехали. Отправились туда, где любят извращенцев. В Лос-Анджелес, штат Калифорния. В Голливуд. Ал позволил мне распоряжаться его миллионами на своё усмотрение, и я купил ему прекрасную виллу на голливудских холмах. Прежний дом Александра я продал. Там всё пропахло Алтией. Я нанял небольшой штат охраны, медперсонал, уборщиков, поваров, горничных и водителей. Это было нужно мне. Я должен был точно знать, что за Алом ухаживают и приглядывают. Но это было уже ненужно ему. Александру в этой жизни было нужно теперь лишь одно – обезболивающее. Сначала всё было легально. Морфин, эфедрин, кодеин, метадон. Но с каждой неделей доза росла и уже не помогала так эффективно. Алексу было больно. Он просто зверел от этой муки. Орал и ругался мерзко и грязно, бил о стены посуду и всё то, до чего мог дотянуться, вырывался из рук медперсонала, пытавшегося его угомонить. Он рыдал, он тихо плакал и выл. И когда я, приехав к нему, как всегда, вечером, увидел подушки, залитые кровью, потому что он прокусил себе губы и растерзал до костей суставы на пальцах, я понял, что нарушу закон. Я сам делаю ему инъекции. Два раза в день. Утром, когда просыпаюсь в его объятиях, и вечером, когда приезжаю к нему из издательства. У нас с ним традиция - теперь я сплю в его спальне на огромной кровати, с которой он сам не встаёт. В самый первый вечер я приехал, как только смог. Тёрнер уже принял лекарство и был тихим и полусонным. Я сел рядом в кресло, но он улыбнулся и похлопал ладонью рядом с собой. Я скинул ботинки, пиджак и завалился к нему на кровать. - Какие новости? – он тянет пьяно слова, но готов меня слушать, и я этому рад. И я рассказываю всё, что делал за день, какие решения приняла наша команда, что публикуем, с кем, как всегда, судимся, каков планируемый оборот и тираж. Кто что сделал. Кто над кем подшутил, кто кого высмеял. Ал молчит, но не спит. Я вижу блеск его глаз сквозь ресницы. - Ма. Не уходи. Останься со мной. Мне с тобой так хорошо и спокойно... Конечно же, я остался.