Ещё есть время

Так случилось, что жизнь свела меня с одним безнадёжным мечтателем. Он называл себя Создатель. Он хотел изменить мир к лучшему, но, к сожалению, его концепция утопии была изначально оторвана от реальности: ведь нет смысла превращать всех людей в мутантов, пускай и защищённых от радиации и болезней пустоши, если они стерильны и их всё равно ждёт вымирание. Но почему именно мне выпала роль открыть ему глаза на правду? Что может быть более горьким, чем видеть чужое отчаяние? Я помню, как поначалу он отказывался верить моим доказательствам и как после гнев и недоумение в его голосе сменились болью: — Я... не думаю, что смогу продолжать. Продолжать? Сделать то, что я делал во имя прогресса и исцеления. Это было безумие. Теперь я вижу. Безумие. Безумие? Надежды нет. Уходи, уходи, пока у тебя есть надежда... Но я не ушла. Неожиданно для себя я увидела в нём не внушающего ужас чудовищного лидера супермутантов, которым он предстал передо мной изначально, но несчастного идеалиста, осознавшего бессмысленность своих многолетних трудов. «Неужели ничего не исправить?» — подумала я. Это всё было так несправедливо и горько. И я, пришедшая сюда, чтобы уничтожить Создателя, принялась убеждать его, что ещё не всё потеряно. Правильно ли я сделала? У меня не было на это ответа. *** Я не знаю, зачем я возвращалась туда снова и снова, в это убежище под собором. Когда я входила в него первый раз, я была готова поклясться, что ни за что на свете не войду туда больше никогда. — Мои учёные работают над проблемой. Они тестируют вирус ВРЭ-3, — Создатель вновь говорил уверенно, даже заносчиво, как будто пытался поддеть меня. — Ты была бы очень полезна в качестве, — фразу он закончил женским мягким восторженным голосом, — добровольца! Он пристально посмотрел на меня. — Я хотела бы дождаться окончательной версии вируса, — по моей спине пробежал холодок, но я старалась сохранять спокойствие. — Разумно. Он ещё не стабильный. — После небольшой паузы он добавил: — Да, мне бы не хотелось подвергать твою жизнь риску. Я неловко улыбнулась. Но стоило мне подумать, что дело в личной симпатии, как он тут же произнёс: — Ты была бы очень полезна Единству. Я невольно поморщилась и собралась уже уходить, как Создатель неожиданно озадачил меня вопросом, где я живу сейчас. Этот вопрос был для меня больным. По большому счёту — нигде. Я пыталась вернуться в убежище, но Джейкорен не дал мне жить спокойно. Он настаивал на том, что убежище будет в серьёзной опасности, пока я не добьюсь уничтожения базы мутантов и их лидера. Стоит ли говорить, что я так и не решилась ему признаться, что у меня почти получилось, но я сама не дала этому случиться? Поэтому я жила то тут, то там: то в отеле в Джанктауне, то в заброшенных домах Могильника, а чаще всего и вовсе где-то в пустоши, прямо на земле. Но жаловаться не хотелось: даже если допустить, что Создатель захочет обеспечить меня жильём, это привлечёт ко мне слишком много внимания. Я и так старалась не сталкиваться с Морфеусом лишний раз: кажется, лояльное отношение Создателя ко мне вызывало у лидера культа Собора всё большее подозрение. — Я не так давно покинула убежище, поэтому мне интересен внешний мир. Я больше путешествую, изучаю, — наконец ответила я и порадовалась тому, что ответ получился без слова лжи — Ну и как он тебе, этот внешний мир? — в голосе Создателя прозвучала ирония, но я и на это ответила предельно честно. Слово за слово, мы разговорились, и я опомнилась уже пару часов спустя, когда с Создателем связался по рации один из учёных Единства. Тогда я решила больше его не отвлекать, но наконец смогла ответить самой себе, что меня всё время тянет сюда. С ним интересно. Я поняла, что меня мало с кем так увлекали разговоры, как с Создателем. *** Со временем я осознала одну важную вещь. Мне нравился Ричард Грей. Именно тот человек, который в своё время подвергся вирусу и тяжёлой мутации и который со временем стал Создателем. Учёный и врач, сочувствующий жертвам войны и ищущий способа, как сделать мир лучше. Он существовал и сейчас, но как будто прикрывался тем воспетым Собором образом Тёмного Бога — Создателя, давя в себе человеческие слабости и желания. — Тебе не больно? — однажды во время беседы не удержалась от вопроса я. Обычно я старалась просто не обращать на это внимания, но теперь не могла промолчать. По его телу шли язвы и нагноения. Почти везде, где тело его выступало из стены, оно кровоточило. То тут, то там кожа слезала, обнажая хаотичные переплетения мышц. Быть может, нервы у него проходят не по всей его необъятной плоти, иначе мне было невозможно представить, что должен ощущать тот, у кого местами выступают прямо наружу внутренности и не прикрытые ничем искривлённые кости, не несущие уже никакой функции. Всё это безумие хаотично разросшейся плоти, вызывающее отвращение у стороннего наблюдателя (я невольно вспомнила, как впервые проникла сюда — какой ужас на меня наводила тогда шевелящаяся пакость, свисающая со стен), наверное, мучительно больно для него. Ричард Грей ответил не сразу. Я уже подумала тогда, что он скажет нечто в духе, что Создатель не должен отвечать на подобные вопросы, но в тогда он был настроен более откровенно. — Терпимо, — хмуро ответил он. «Значит, больно», — поняла я. Я больше не поднимала эту тему в тот день, но в следующий раз принесла аптечку и стала обрабатывать раны, чем вызвала у него настоящее изумление. — Зачем ты это делаешь? Делаешь! — Если они станут меньше нагнаиваться, будет не так больно. Ты же сам доктор, ты знаешь это. — Нет! Мне нужен другой ответ. Ответ. Зачем тебе это нужно? Я замешкалась. Что именно он не понимал? — Ты хочешь послужить Единству? Если… — Да, я нахожу идею Единства разумной, если учёным удастся устранить изъян. Но сейчас я хочу сделать лучше именно тебе. Если тебе не нравится, прости. Я… — я смутилась, понимая, что, вероятно выгляжу и правда странно. И чего на меня нашло? Наверное, если бы эти язвы действительно причиняли ему невыносимую боль, он что-нибудь с ними сделал. Или… — Я ценю твоё желание помочь, хотя нахожу странным сам способ. Кажется, Грей настолько погрузился в идеи Единства, что не слишком отдавал себе отчёт о собственном состоянии. Об этом можно было догадаться, когда он чуть не отказался от жизни, узнав о своём провале. Он не понимал также, зачем кому-то помогать именно ему, а не Единству. От этого мне стало грустно и появилось желание сделать для него что-то хорошее. Именно для него, а не для Единства. *** Я поймала себя на том, что мне всё чаще хотелось приходить к Ричарду Грею. Просто общаться. Видимо, он привык ко мне и стал легче переходить на разные темы, интересно рассказывал о науке. Я старалась поддерживать разговор, но, хотя считала себя достаточно начитанной и образованной, чаще всего могла лишь молчать и слушать. Особенно когда речь заходила о медицине и естественных науках. И мне нравился его голос. Именно его настоящий голос. Когда он говорил другими голосами, особенно женским, я ощущала неясное чувство раздражения. Неужели ревность к этой части Создателя, которая перебивала образ Ричарда? Я даже не знала, кто она, как так вышло, что она была в нём. Я старалась не думать об этом, а Ричард, похоже, заметив это старался говорить при наших встречах одним голосом. Более того, он как-то догадался, что я невзлюбила тот женский его голос. Иногда он бывал в плохом настроении, и если язвил, то преимущественно таким голосом. Как-то я надолго задержалась в Хабе; когда вернулась, он был неразговорчив, и вся его речь опять сводилась к работе. Не знаю, что его разозлило: то, что я упорно не раскрывала месторасположения убежища, хотя время шло (хотя какое это имело значение, пока над ВРЭ всё ещё ведётся работа?), или что меня долго не было — но говорил он язвительно, этим вот ненавистным мне голосом. Намекал на то, что он не может проверить новую вариацию ВРЭ. Кажется, я тогда тоже разозлилась и начала резко отвечать. — Ты же помнишь, что я могу. Могу! Поглотить твоё сознание? — все его голоса смешались в кашу, перебивая друг друга. Это был плохой знак. Плоть на стенах зашевелилась, отзываясь едва слышным шёпотом. Я почувствовала, как по телу проходит дрожь. Хотелось бежать, но ноги как онемели. — Я бы сделал! Так раньше. С любым другим жителем убежища, который оказался бы сейчас на твоём месте, — постепенно он вновь заговорил разборчивее, лишние голоса стали утихать. Я растерялась, уже не понимая, к чему он клонит. — С тобой по-другому, особенно сейчас, когда я узнал тебя, — он опять перешёл на один голос. — Я ценю твою решимость и не хочу вредить тебе. Ты имеешь ценность не только для Единства и не только как чистый человек. Я… Я стояла, смотря куда-то в пол. Нервно перебирала пальцами. — Я волнуюсь за тебя. Ты нормальный человек. Вы слишком хрупкие для этого мира. Когда тебя долго нет, я боюсь, что ты не вернёшься. Я тогда уверила его, что со мной будет всё в порядке, но что-то поменялось. Я по-прежнему время от времени приходила к нему. С какого-то момента — не помню, когда это началось — каждый свой приход в убежище я касалась его части в начале этажа. В первый раз я нечаянно коснулась нароста на стене, выйдя из лифта. Плоть дрогнула и шевельнулась. Оказалось, что он почувствовал прикосновение, и я, узнав об этом, смутилась, но со временем стала так оповещать его о своём приходе. Иногда наросты на стене сами касались меня. Цепляли за ноги, за руки. Не знаю, было ли это намеренно или иногда его части шевелились непроизвольно: спросить я так и не решилась. *** Если я уходила в убежище, я всегда делала петлю. Несмотря на то что, мы стали хорошо ладить с Греем, я не была уверена, не устраивает ли он за мной слежку, пусть даже из благих намерений. Когда я приходила в родное убежище 13, я старалась избегать встреч с Джейкореном. Здоровалась со своими старыми знакомыми. Сейчас, после того, как я увидела мир снаружи, волнительный, прекрасный и ужасный одновременно, мне они казались далёкими, как будто я познакомилась с ними в какой-то другой жизни, во сне, который давно прошёл. Я вспоминала, как пытался выведать у меня Ричард Грей расположение моего убежища. Это волшебный цветник, здесь хорошо и тепло, он укрыт от невзгод настоящей жизни, разве было бы правильно превратить слишком нежные для мороза розы в живучий шиповник? Но и оставить всё как есть не казалось мне по-настоящему правильным. Сложно, всё так сложно. В чём-то Ричард был прав, может, его путь — это путь развития, путь нового выживания, но разве могу я обречь своё убежище, их всех на такую судьбу? Это не их мир, не их война. «Пока он не переделает вирус, чтобы он не делал всех стерильными, нечего и мучиться сомнениями, — О борвала резко я свои размышления. — В том виде, в каком этот вирус сейчас — это ерунда. Пусть не обольщается, ничего я ему не скажу». — Бетти? — я встретила на кухне свою старую знакомую. С моей последней встречи она почти не изменилась, разве что её румяные щёки округлились ещё сильнее. Она суетливо хлопотала на кухне, вся её одежда была в муке. — О! Ты вернулась! Она обняла меня, испачкав в муке теперь и меня. Она готовила и рассказывала мне про жизнь. Рядом, жужжа, чего-то замешивал миксером мистер Помощник. Я смотрела на него немного боязливо. Мне доводилось видеть, на что способны эти банки с гвоздями, когда они настроены агрессивно. — Живём, с водяным чипом — живём, — говорила она, приветливо улыбаясь. — Ты наш герой. Я улыбалась в ответ, но душе у меня скреблись кошки — я сама не понимала почему, ведь я вроде ничего дурного для убежища не сделала. — Многие хотят наружу, исследовать внешний мир, как и ты, но Джейкорен уверяет, что это чистое самоубийство. Но ты-то жива, — ворчала Бетти. — Джейкорен — упрямый осёл, — невольно вырвалось у меня, и я тут же смутилась, поняв, что, кажется, позволила себе лишнее. Бетти удивила меня, когда неожиданно кивнула, грустно и понимающе. — Скажи, разве ты не должна была вернуться жить обратно, когда найдёшь водяной чип? Я вздохнула и отвела глаза. Я не знала, что сказать ей. Мне не хотелось говорить ни про самоубийственное задание от Джейкорена, ни тем более про то, как всё обернулась. Я поймала себя на мысли, что уже скучаю по Ричарду. — Можно я возьму кексиков с собой? — спросила я, вглядываясь сквозь дверцу духовки. *** «Что я делаю? Я спятила?» — думала я. Почему я захотела угостить его кексиками? Ест ли он вообще нормальную человеческую пищу? Я только слышала, что он поглощает неудачные эксперименты, но старалась не думать об этом. Когда я подходила к комнате управления, он разговаривал с кем-то из Чад Собора, возможно даже с Морфеусом. «Я точно не вовремя», — подумала я, ругая себя вообще за эту идею. Я собиралась развернуться и пойти обратно, но, услышав приближающиеся шаги, остановилась и вжалась в стену. Фиолетовая мантия прошелестела мимо моего лица. Похоже, меня даже не заметили. Я посмотрела вслед удаляющейся фигуре. Когда она скрылась из виду, я хотела пойти следом, но почувствовала, как кусок плоти цепляется за руку. Я высвободила ладонь и немного постояла в растерянности. Постояла — и всё-таки не стала возвращаться. — Я понял, что ты тут, — усмехнулся Ричард Грей. Я растерянно пожала плечами. — Иногда они так утомляют, — задумчиво и раздражённо говорил Грей, по всей видимости имея в виду своего прошлого посетителя, — ничего не могут сделать. Нормально! Но это подождёт. Я вижу, ты пришла. Он опять поинтересовался моими делами и тем, что происходит снаружи, иногда задавая каверзные вопросы. «Не мытьём, так катаньем», — фыркнула я про себя. Но я уже научилась распознавать такие хитрости, и они почти не раздражали меня. Возможно это было нашей общей привычкой. Вместе с тем он так же спрашивал, зачем я вообще постоянно таскаюсь в пустошь. Я задумалась и поняла, что не знаю. Вслух я этого не сказала, но почувствовала себя растерянно. С заданием Смотрителя я явно уже не справилась, так что вернуться жить в убежище я не могу, но поселиться здесь неподалёку, в том же соборе, мне всё же не дают остатки здравого смысла. Здравый смысл. И кексы. Господи. Нет никакого здравого смысла. — Не хочешь? — почему-то всё-таки спросила я и достала кексы из сумки. Вид у Ричарда Грея стал откровенно растерянный. Глаз на мышце недоверчиво наклонился вперёд. Я вспомнила, что у него и рук как таковых нет, и почувствовала себя совсем глупо. Но я как-то раз вскарабкивалась уже наверх, на стойку смотрителя, и готова была сделать это ещё раз. — Я… я не ел сладкую выпечку с тех пор, как покинул своё убежище, — пробормотал он, а потом неожиданно согласился. — Хочу. Я с горем пополам взобралась и дала ему откусить от кекса. Рядом с его лицом я чувствовала себя ещё меньше в сравнении с ним, чем обычно. — Это… очень вкусно, — задумчиво проговорил он. — Это ты пекла? — Нет, — невольно виновато ответила я и глупо добавила: — Но я научусь. На его лице оставались крошки, которые, наверное, ему смахнуть не так просто. Я вытянулась как могла высоко на стойке смотрителя. Опёрлась ладонями на чуть слышно жужжащий экран. Кажется, это был тот момент, когда у меня кончилась отведённая мне доля здравого смысла. Я слизнула крошки с его лица: сладкие крошки и солёная кожа, покрытая кровоточащими ссадинами. Я целовала его, чувствуя металлический вкус крови на рассечённых неровных губах. Ричард не возражал. У меня ещё есть время, когда мне не нужно ничего решать. Время, когда можно не мучиться сомнениями. Время, когда можно просто любить.