На глубине

— Джим? — Себастьян Моран заглянул в детскую, — Джим, пора. — Знаю, — маленький скат вздохнул, не двигаясь, впрочем, с места. Себастьян подумал, что зря позволил перенести музейный экспонат из гостиной сюда. — Джимми-бой, ты на эту статую часами смотреть готов. Не надоело? — Нет, — Мориарти улыбнулся. — Они такие… так друг друга любят. Я… я тоже так хочу. Папа с мамой не писали больше? Когда они вернутся? — Ты же знаешь, работа требует частых разъездов и постоянного внимания. — Да… но и сын тоже требует внимания… хоть немного. Хоть иногда… У Морана сердце разрывалось от этой картины вселенской печали. Джим никогда не плакал, по крайней мере, в его присутствии, но эта опущенная голова, излом бровей и глаза… — Джим… — Моран осторожно положил руку на хрупкое плечо. — Но у тебя ведь есть я. Я… я очень тебя люблю. Мальчик рывком поднял голову. Об его карие глаза можно было обжечься. — Правда? — Чистейшая. — Сильно? — Сильно-сильно, — русал вздохнул и протянул красный плод. Точно такой же, как Джим ел в музее. — И кормишь этой гадостью. Кто придумал совместить кислый вкус с горьким? — Лекарства вкусными не бывают. Давай. Знаешь, это нужно тебе для крови. Каждые четыре часа. — Басти… ты же знаешь, что всё равно не поможет. — Джим… — Трое моих старших братьев умерли… — …а ты — ещё жив! — прервал Себастьян. — И тебе в школу пора. Не заставляй меня класть тебя на плечо и тащить силой! — Моран чуть обхватил мальчишку и пощекотал живот. — Мне так больше нравится! — мальчик обнял русала. — Басти… я тоже тебя люблю. Очень-очень. И боюсь, однажды ты скажешь, что уплываешь. Снова собираешься стать охотником. Ты ведь скучаешь по той своей жизни? По друзьям? Моран действительно скучал. И его уже не раз звали обратно. Ему пришлось «залечь на дно», после не особо приятной истории, когда на охоте пострадал сын одного высокопоставленного русала, а вся вина за происшествие упала на Себастьяна, хотя избалованный парень просто игнорировал его распоряжения… Сейчас ситуация улеглась, но Джим… Моран, устроившийся на эту работу чисто от безнадёжности, и, поначалу видевший в своём подопечном такого же нахального «золотого ребёнка», которому закон не писан, привязался к мальчику не на шутку. Он видел, как тяжело маленькому скату в окружении русалок. Вечно быть «не как все». Вечно быть в одиночестве. — У тебя тоже могут быть друзья, если постараешься, — перевёл тему Моран. — И не переживай. Пока я никуда уплывать не собираюсь. — Пока? — Пока ты не вырастешь. Потом я тебе стану не нужен, закрутит взрослая жизнь, встанешь во главе отцовского бизнеса. — Басти… Я бы хотел, чтобы ты и тогда был со мной. Я буду хорошо тебе платить, обещаю. — Обсудим это через десяток лет. А сейчас — ешь! Корча невозможные рожи, Джим впихнул в себя лекарство, и, желая его порадовать и поощрить, Моран действительно схватил подопечного поперёк тела, уложил на плечо, и так вынес из детской, под переливы довольного смеха. Вечером, после ужина, пока Себастьян разбирался с пришедшей за день корреспонденцией, Мориарти снова устроился перед статуей. — Ему тяжело, — сказал Джим Шерлоку. Этот кракен стал его любимцем. Скат полюбил обводить кончиком пальцев острые скулы, гладить ладонями закрученные в невозможные фигуры щупальца, и представлять, что они живые и трепещут от прикосновений. — Басти боится мне признаться, что родители… Они пропали без вести уже год как. Но Себастьян считает, что только авторитет отца «держит меня в рамках повиновения». А узнай я, что кроме него никого надо мной нет — стану неуправляемым. И ещё — не хочет расстраивать. Видит, как я их жду и как люблю… А я… не могу сказать ему, что знаю. Он так старается. Это очень трудно, быть моим опекуном, да ещё вести все дела семейного бизнеса. Не дать «отжать» его конкурентам. Знаешь… если мне удастся вас освободить… Может, вы поживёте у нас какое-то время? Мы сможем стать друзьями с тобой и твоим русалёнком, а Себастьян поладит со старшими. Будем, почти как семья… Вот только как вернуть вас из этого камня?! Скат отплыл чуть в сторону, резким, почти боевым движением, и замер, разведя руки в стороны, распахнув перепонки. — Джим? На пороге обнаружился Себастьян. Ну, а кто же ещё. — Да? — Не оставил ещё эту идею? — И не оставлю. — Ладно. Спустись вниз, что расскажу. Вот. Присядь. Пока ты был в школе, я заскочил в музей, и выяснил, что это, — Себастьян обвёл рукой круг, очерчивая статую, — только часть из того, что было найдено при раскопках. В запасниках лежит вторая часть композиции. Каменный же стол и раскрытая книга на нём. И до тебя были исследователи, предполагавшие использование магии, и что заклинание окаменения как раз в этой книге. Но это древний язык исчезнувшей расы акулитов и на перевод не нашлось средств. — А в зале стол не выставили, потому что это не так интересно?! — Скорее, чтобы не было нужды рассказывать эту историю. Волшебство давно признано антинаучным, и… — И мы выкупим эту книгу! Я сумею найти переводчика! Зная заклинание, мы отыщем и способ его отменить! — скат счастливо закружил вокруг русала. — Спасибо! Спасибо, Басти, ты лучший! В порыве эмоций мальчик поцеловал Морана в подбородок. Тот потёр место поцелуя, не сумев удержать улыбку. Редко Себастьян видел Джима таким довольным и счастливым. И собирался усилить эту радость. — Джим… тут в одном из писем, сообщили… словом… Твои родители… — Да?! — Они возвращаются. — Что?! — Мориарти резко остановился. — Ты сказал… они… — Скоро будут дома. Джим какое-то время молчал, глядя Себастьяну в глаза. Тот молчал тоже. — Мы должны расколдовать статую до их возвращения, — тихо, без малейших признаков недавнего счастья и веселья сказал скат. — Плывём в музей немедленно! — Они закрыты уже. Джим… — Басти. Я знаю своего отца. Он просто отберёт статую и загонит кому-нибудь за большие деньги. Ничего не захочет слушать. Плывём, прошу! Русал думал, что парень прав. Хотя бы в этом. И больше спорить не стал. Они поплыли.