Смерть одиночества

Моя рука бесполезна, она стремится удержать один определенный лист на дереве, причитая: «Только не этот, этот будет спасен». Джейн Хиршфилд «Одна песчинка среди множества других на зимнем ветру»

Все как обычно — летающие торговые автоматы, погнутые дорожные знаки, насмехающийся над гравитацией Изая и его собственные кости, скрипящие так, словно вот-вот переломятся, как когда-то в детстве, — лишь позже, потянувшись к карману, Шизуо не обнаруживает в нем сигарет. Он бездумно хлопает себя по груди, но ткань не топорщится под ладонью. Хейваджима поднимает взгляд к небу, пронзенному антеннами домов — словно оно добровольно сдалось на милость смерти и рухнуло вниз, — смутно ожидая увидеть там Орихару с колкой, выставленной на всеобщее обозрение ухмылкой, что предназначена лишь ему. Он помнит Изаю в непосредственной близости, их едва ли не соприкасающиеся носы, помнит запах… Шизуо не запомнил ныряющую в его карман руку, но это и неудивительно: у Орихары всегда были вороватые, ловкие пальцы и отвлекающие, притягивающие взор глаза. — Как мелочно, — не срываясь на крик, шепчет Хейваджима. Его горло дерет, и рука впустую сжимает воздух. На пути домой он покупает пачку дешевых сигарет и не думает о чужих пальцах. Вернувшись в квартиру и отхлебнув молока прямиком из горлышка бутылки, Шизуо утыкается взглядом в пятна плесени на стене, продолжая не думать о пальцах Изаи. Открыв холодильник, долго удерживает дверцу, прислушиваясь к тихому жужжанию, и не думает… Лишь после звонка Шинры он позволяет себе вспомнить, представить, как те же самые пальцы насмешливо машут ему в прощальном жесте, и черт, черт, черт бы его побрал, черт бы побрал их всех.

***

— Выкуп? — первым делом спрашивает Хейваджима, оказавшись у Шинры. Селти кладет ему руку на плечо, точно в попытке успокоить, но он и так совершенно спокоен, черт возьми. Она протягивает стакан воды, и лед в нем раздражающе звякает. К тому моменту, как он растает полностью, будет ли слишком поздно? — Да, знаю, в этом ведь нет смысла. Разумнее в таком случае было похитить кого-то, кто дорог Изае, и требовать у него информацию взамен. Шизуо из прошлого определенно посмеялся бы над частью о «ком-то, кто дорог Изае», но он из настоящего помнит, как однажды тот, пустив трещины, раскололся, изливаясь наружу, подобно желтку. Орихара говорил о своих тайнах, и боль от услышанного была не сравнима со жгущими кожу порезами от лезвий. — Да и ты не богат, — тихо произносит Хейваджима, пытаясь понять. Головоломки никогда не были его сильной стороной, а вселенная всегда имела привычку подкидывать пазлы без пары необходимых деталей. — Я финансово стабилен… — перечит Шинра, но Шизуо не слушает. Как-то раз посреди очередной стычки и летящих в его сторону обломков города Изая спросил о том, сны какого цвета снятся ему чаще всего. Красные? Посмеиваясь, Орихара спрыгнул с рекламного щита на крышу одной из машин — сигнализация продолжила молчать, — а затем на верхушку уличного фонаря, где принялся балансировать вопреки здравому смыслу. Забыв на краткий миг о собственной ненависти, Хейваджима прекратил дышать. Тогда коричневые? Как засохшая кровь? О, вот только она не успевает засохнуть в твоем присутствии, ты никогда не задерживаешься надолго. — А тебе? — сжимая хватку на погнутом стоп-знаке и сдерживаясь от рывка, бросил Шизуо. Нечто в его крови, древнее, превосходящее его самого по возрасту в бесчисленное количество раз, требовало уничтожить не только все, ненавистное ему, но и все, безгранично прекрасное. Первобытный, как сама вселенная, инстинкт, что при виде дорогого китайского сервиза на полке желает одновременно и сохранить его в целости, и разбить вдребезги — и, конечно же, как он раньше не понял? Изая, несмотря на отвратительные ухмылки, был… Впервые настолько удивленный — даже застигнутый врасплох, — Орихара улыбнулся и ответил, что сны он видит в голубом цвете. Многим позже, после его ухода, Хейваджима вспомнил о том, как однажды еще в школе кто-то сказал, что голубой — не более чем оттенок серого, или все было наоборот? Лишь недели спустя Изая заговорит с ним о любви. — Интересно, знают ли они, что большинство людей и пальцем не пошевелит ради его спасения, даже заплати они им? О выкупе и речи быть не может, — говорит Шизуо, ощущая непрекращающийся зуд в пальцах, невзирая на уже наполовину выкуренную с момента звонка от Шинры пачку сигарет. — Возможно, и нет, но Изая-то точно знает, — с долей печали и легкомысленности изрекает Шинра. — Когда они, позвонив, хотели заставить его умолять в трубку, он вместо этого попросил меня передать, чтобы ты бросил курить. Больно. — Думает, что умрет, и печется о моем здоровье? — произносит Хейваджима, надеясь на то, что Селти отпустит его плечо. Внутри просыпается нечто темное, стремящееся навредить. — Не похоже на Изаю. Но когда в последний раз Орихара был похож на себя? — Затем, скорее всего, они пнули его в ребра, и он застонал, — продолжает Шинра, вытягивая руки за спиной, словно то — всего лишь конец долгого, выматывающего дня, а не конец света, и Шизуо хочется причинить ему такую боль, какую никогда не желал даже Изае. Селти бьет Кишитани по плечу, и Хейваджима вспоминает, как однажды, еще в старшей школе, они с Орихарой подрались в кабинете музыки, как он бросил в него фортепиано, прежде чем успел почувствовать его вес, подумать о сонатах. Шизуо не в силах забыть о том, как оно ударилось о стену, как позже не мог смотреть на выпавшие клавиши, разбросанные по полу, точно выбитые в пылу кулачного боя зубы, смириться с мыслью о том, что никогда им не удастся зазвучать вновь. Стакан лопается в его руке, впиваясь осколками в ладонь, и вода брызжет во все стороны вместе с кубиками льда, что, словно игральные кости, летят на пол. Вместо них Хейваджима думает о монетах. О подброшенной грязной монете в сто йен, что, вращаясь, рассекает воздух, заставляя все и вся, кроме самой судьбы, затаить дыхание. — Кожа между ребрами, — безнадежно глядя на Шинру и марая пол собственной кровью, произносит он, — мягкая? Кишитани сочувственно улыбается, и Шизуо осознает: ему так и не выдался шанс сказать Изае о том, что его сны тоже окрашены в голубой цвет.

***

Все началось одним жарким августовским днем. Посмей Изая ступить в Икэбукуро, Шизуо не сомневался: тот не жилец. Взмокший от пота воротник и пересохшее горло всегда вызывали у Хейваджимы разрушительные мысли. Стоило лишь заприметить меховую куртку и ехидную ухмылку, как рука сама потянулась к трем предметам потяжелее одновременно. Ко рту изнутри прилип пепел от прокусанной в гневе сигареты. Он кричал что-то о блохах и том, что съест Орихару с потрохами, а тот лишь заливался смехом, точно ребенок на одном из аттракционов. — Получается, Шизу-чан проглотит меня целиком? Как птичку-овсянку! Только не забудь прикрыть лицо от глаз Господних! Видишь ли, это довольно грязное дело: кости, перья и даже клюв… — У тебя нет перьев, — ответил Шизуо, не понимая, к чему это все. Удивление моментально поумерило его пыл. — Как и крыльев, надо заметить, — усмехнулся Изая, и Хейваджима задался вопросом: как же тому удается летать? Позже ему посчастливилось поймать в кулак чужую куртку, и Орихаре бы увернуться, полоснуть его лезвием ножа и убраться восвояси, но вместо этого он, замерев, сдался во власть пальцев Шизуо, точно жаждал боли. Одна из ладоней Хейваджимы сжимала воротник, другая — предплечье, и легкость, с которой он мог бы сломать кости в нем, повергла в ужас. Страх причинить вред лишь усугубил ситуацию. Орихара запрокинул голову, и Шизуо оцепенело подумал о том, что в шею обычно утыкаются носами. — Изая, — начал он, изумляясь: неужели этого оказалось достаточно для того, чтобы мир перевернулся? Стоило лишь одному из них перестать убегать, и вот результат. — Тебя никогда не мучает голод? Хейваджима размышлял о питании, о том, как ввиду его недостатка протестующе сводит живот, и о том, как это, должно быть, похоже на любовь. Тебя никогда не мучает одиночество? Разве голубой цвет не знаменует именно его? Как, будучи тем, кем являешься, ты не сходишь с ума от снов, окрашенных в синий? — Мучает? Нет, — как и ожидалось, ответил тот. А затем, улыбнувшись так, как это делают люди, втайне знающие о близком конце чего-то, не сказанного вслух, рвано, задушенно произнес: — Я умираю от него. Неосознанно скользнув ладонью вниз по его руке, Шизуо наткнулся большим пальцем на заполошный ритм пульса и нахмурился. Он не ожидал, что Орихара признается даже самому себе, а ему и подавно. Тот казался живее всех остальных, слишком маленьким для своего неуместного ликования, крови и сбивчивого пульса. Освободившись из ослабевшей от изумления хватки, Изая сжал руку на его вороте и отступил назад. Хейваджима подался следом, будучи не в силах воспротивиться, ощутить озноб от опустевшего пространства, что секунду назад своим присутствием прожигал Орихара. Позади пронесся грузовик, и Шизуо непонимающе уставился на собеседника. Тот лишь вновь по-мальчишески осклабился. Что случилось с подстроенными несчастными случаями? Позже Хейваджима задумается об упомянутых им птицах, прочтет о том, как люди поглощают их в один укус, не обращая внимания на бегущие струйками соки, прикрыв головы от Божьего гнева платком. Он будет размышлять о птичьем сердце и пульсе Изаи, о том, как вселенная проглотит того без остатка, позволь сам Орихара этому случиться. Именно поэтому, однажды медленно приходя в себя после голубых снов, Хейваджима осознает, что подобного не допустит. — Если все же когда-нибудь решишься убить меня, — произнес Изая спустя долгое мгновение после того, как грузовик скрылся из виду, — можешь сделать это собственными руками? Он улыбнулся, не пряча во взгляде доли самоосуждения, и, отсалютовав, ушел прочь. Шизуо остался стоять на месте с эхом чужой пульсирующей крови под подрагивающими пальцами.

***

— Где он? — рычит Хейваджима, отстраняя руку Шинры от своей окровавленной ладони. — Куда они его отвезли? — У меня нет таких денег, Шизуо, ты же понимаешь? — Неважно. — Что ты будешь делать, если они приставят дуло пистолета к его голове? — раздраженно изрекает Кишитани, и он вспоминает о том разе, когда, уловив стойкий запах водки, нашел Изаю в одном из переулков. Тяжело прислонившись к стене, тот смеялся над всем миром, а, возможно, и над самим собой. Его губы были искусаны в кровь, и глаза тщетно сверкали двумя свечками: их владельца никогда не пустят на порог одного из святилищ.

***

— Шизу-чан! — неровно воскликнул Орихара, держа в руках наполовину опустошенную бутылку, и Хейваджима мимолетно подумал о том, что для такого зрелища не успел вдоволь надышаться сигаретным дымом. — Как раз тот, кого я искал! — От тебя несет, — возвышаясь над Изаей, бросил он и задался вопросом: держит ли тот в кармане лезвие, чтобы исполосовать любую возможную угрозу на тонкие ленты? Плывет ли его мир в данный момент, покачиваясь на голубых волнах? А если так, кажутся ли жители Икэбукуро акулами? Шизуо протянул к нему руку без намерения ударить, без… — в попытке отобрать бутыль, вероятно, или же в стремлении вновь ощутить горячий, заполошный пульс под тонкой кожей, — но Орихара, покачиваясь на нетвердых ногах, увернулся. Он без проблем забрался на низкую стену и, балансируя на ней, раскинул руки в стороны, словно в преддверии какого-то шоу. Шизуо же замер натянутой струной, готовый в любой миг подхватить, стоило тому оступиться. — Я и вправду скучал по тебе! — рассмеялся Изая, и Хейваджима понадеялся, что то не было сказано всерьез. — Ты ненавидишь меня, помнишь? — ответил он, гадая о том, зачем Орихаре сидеть в подобном месте: среди старых окурков и использованных презервативов, без очевидных путей отступления. — О да, ненависть, — неожиданно горько откликнулся тот. — Только знаешь, это лишь одна сторона монеты. Чувствуя зуд в кончиках пальцев, Шизуо следил за тем, как Изая неосторожно покачивается на месте, и вспоминал. Когда-то давно, в старшей школе, Шинра горел желанием примирить их, но вместо этого положение дел становилось все хуже и хуже день ото дня: тюрьма и огнестрел, ножи и уличные фонари, пот и кровь. — Видишь ли, ты можешь хранить монету в кармане и за всю жизнь так и не подбросить ее, даже мысли подобной не допустить. Ненависть, ненависть, ненависть, и из-за этого ты забываешь о том, что у монеты две стороны, но, ох, не надейся на то, что вселенная не напомнит об этом! Изая вышагивал по стене, ухмыляясь небу так, словно видел в нем что-то кроме пустоты, пронизанной светом мертвых звезд. Он развернулся и, едва не оступившись там, где Хейваджима был готов его подхватить, улыбнулся так, будто вот-вот откроет что-то, что убьет того в последствии. — А затем как-то раз, спустя год или три, спустя пять лет, просто однажды, обнаруживаешь, что невольно перебираешь монету пальцами. С целью убить время ли, испытать судьбу ты извлекаешь ее из кармана и подбрасываешь, — жестко продолжил Орихара, заменяя привычные лезвия ножей на слова. — Лишь единожды, Шизу-чан, но с судьбой и этого достаточно! Ты… Ты наблюдаешь за ее вращением, и не имеет значения, поймаешь ли в конечном итоге, приземлится ли она орлом или решкой. Играет роль только сам бросок, что заставит тебя вспомнить о существовании антипода ненависти. Глаза напротив сверкнули в его сторону постылым огнем, отражая грехи Шизуо. — Но противоположность ненависти — это… — начал он, рисуя в уме вращающуюся монету, в надежде представляя, как она зависает в высшей точке, так и не падая обратно. — О, да, конечно! — воскликнул Изая, склоняя голову к плечу, точно Шизуо представлял собой предмет интереса, словно сбитое на дороге животное. — И я, как дурак, подбросил монетку. Было нечто пугающее в Орихаре в тот момент: темнеющие скулы и вихляния из стороны в сторону, будто кто-то держал в руках его куклу вуду. Намеренно оступившись, он наконец полетел вниз, как и опасался подхвативший его Хейваджима. — Шизу-чан такой теплый, — произнес тот, утыкаясь носом ему в шею. — Должно быть, звериная кровь. — Изая. — Все имеет свою закономерность. Твоя человечность — исключение! Неудивительно, что ты достался мне. Позже, вломившись в чужие апартаменты, Шизуо опустил Изаю на диван, и тот, поймав его за рукав, прошептал, что это ничего не меняет. Когда нож обжег ему предплечье, Хейваджима почувствовал нечто, схожее с облегчением.

***

Звоня Касуке, Шизуо едва ли не задыхается от ненависти к себе. — Так много? — скорее обеспокоенно, нежели удивленно спрашивает тот. — Мне нужно… помочь кое-кому, — отвечает он, вспоминая о том, как во всех счастливых историях герой жертвует чем-то одним в пользу другого. Мысль эта пробивает на смех: они не в выдуманной истории, и Хейваджима — кто угодно, но не герой. — Понятно, — спустя мгновение тишины вновь заговаривает Касука. — Я все устрою. Хейваджима рвано выпускает воздух из легких, борясь с желанием сломать подоконник в квартире Шинры. — Будь осторожен, — добавляет тот, и Шизуо кивает втайне от чужих глаз. — Спасибо, — выдыхает он в трубку, воздерживаясь от обещания разнести всех и вернуть деньги обратно. — Я рад, — доносится в ответ, и Касука без объяснений обрывает линию, оставляя его лишь гадать, чем все обернется теперь, сумеют ли они вообще выбраться живыми. Хейваджима согласится на любой вариант и не подумает жаловаться. Будет отвечать на каждый вопрос, заставляя нарушить данные обещания, и все это ради того, чтобы вновь заговорить о цветных снах. — Как-то Изая сказал мне, что никогда не допустит похищения, потому что для него это будет концом, — встревает в размышления Шинра, и Шизуо понимает: излишняя осторожность, что не позволит прикончить всех и вся в поле зрения, ему сейчас не повредит. — В любом случае, тебе-то что? Он не берется говорить о том, как однажды Орихара признался ему в любви своим особым, извращенным способом, потому что никто, даже Кишитани, не заслуживает знать об этом.

***

После водки и монет Хейваджима не видел Изаю на протяжении нескольких недель. Когда же насекомое вновь приползло в Икэбукуро, Шизуо не узнавал самого себя. Швыряя редкие обломки города в чужом направлении, он продолжал думать о руках, о том, как его собственные впервые за долгое время могли бы послужить благому делу. Понять бы какому. — Изая, — в какой-то момент произнес Хейваджима, затягивая того в темную, полную мусорных мешков аллею, удивляясь легкости, с которой Орихара снова позволил себя поймать и смыслу, скрытому за этим действием. Они замерли, сверля друг друга взглядом, и Изая казался непривычно крошечным в своей громоздкой меховой куртке. Он часто, беспрестанно моргал, точно пытался избавиться от соринки в глазу, вынуждая Шизуо испытывать страх перед самим собой. — Что тебе нужно, Шизу-чан? — всем видом показывая скуку, бросил Орихара, но голос предательски сорвался в отчаянные нотки. Теперь, зная куда смотреть, Хейваджима видел сквозящий в каждом движении, каждом очертании голод, кожу, что никогда не знала прикосновений, и пальцы, которым так и не довелось дотронуться до кого-либо. Любовные письма всему человечеству всегда оставались без ответа; где-то там, далеко, пустующий почтовый ящик изо дня в день обрастал пылью. — Это все твоя чертова вина, — задушенно выдавил Шизуо, потому что пару суток до этого провел в попытках представить жизнь без их постоянных склок, заходя в тупик из раза в раз. Он медленно потянулся вперед, и Изая напрягся, изгибаясь всем телом, словно в беспомощном, безнадежном порыве одновременно податься ближе и отпрянуть прочь. Есть что-то жуткое в том, как двое не знавших ранее прикосновений людей решают дотронуться друг до друга. Доверие, возникшее скорее из необходимости, нежели заслуженное заранее, сокровенность момента, слепо подставленная, покрытая мурашками кожа: будет ли больно или нет? Как бросок монеты. Впервые дотронувшись до Орихары в тот день, Хейваджима хотел сжать хватку. Поэтому едва ощутимо скользнул кончиками пальцев. Хотел укусить. Поэтому лишь слегка прихватил губами. Хотел толкнуть — в итоге аккуратно оттеснил назад, защищая чужой затылок от удара о стену. Он вспомнил, как когда-то давно мама настоятельно просила его быть осторожным с маленьким Касукой: вместо твердой черепной кости голову того защищал лишь мягкий родничек. Шизуо проклинал собственные руки, дрожа в страхе перед самим собой, миром, углами столов и деревянными лестничными ступенями. Никогда бы он не подумал, что прикосновения к Изае вызовут те же чувства. Хейваджима обессилено осел, упираясь коленями в бетон и головой — в живот Орихары, потому что именно подобным образом люди возносят свои мольбы к небу. Тихо пробормотав его имя, Изая обхватил голову Шизуо так, словно та самая монета наконец приземлилась, принося проигрыш обоим. — С завтрашнего дня все должно вернуться к тому, как было прежде, — прошептал тот, и Хейваджима согласился. В то мгновение он пошел бы на любую уступку; его пальцы вслепую пересчитывали ребра под джемпером Орихары, и Шизуо даже ценой всего остального решил запечатлеть в сознании грех своих рук.

***

Когда они покидают квартиру Шинры, в воздухе пахнет дождем. Хейваджима полагает: то к лучшему, поможет смыть пролитую кровь. Координаты приводят их к заброшенному складу, и кожа Шизуо зудит еще невыносимее, нежели в тот день в захламленной аллее. Пачка денег оттягивает карман, заменяя привычные сигареты. «Такое чувство, будто его заботит твое здоровье, правда?» — несколькими часами ранее сказал Кишитани, и Хейваджима едва сдержал истерический смех. Сейчас же тот вновь как ни в чем ни бывало взирал на него с улыбкой. — Будет лучше, если я пойду один, — изрекает Шинра; руки Селти вздрагивают. — В конце концов, такой был уговор. Шизуо качает головой. — Сперва похитители потребуют деньги, и бог знает, как поступят потом. Если я буду с тобой, они побоятся жульничать. — Тогда, может, Селти… — Эй, Шинра, — перебивает он, желая, чтобы наконец пошел дождь. — Почему бы просто не позволить мне убить их всех?

***

Они вернулись к исходной точке: сплошная ненависть, жестокость и дистанция, только в разы больше одиночества и снов, насквозь пропитанных глубоким синим. Чашка, подушка, газета — все стало… Он ловил себя на долгих взглядах в сторону входной двери, точно надеясь услышать стук. «Что с тобой?» — спрашивал Кадота. «Суши», — бесплодно пытался Саймон. Но все, о чем мог думать Шизуо, — холодная кожа Изаи и приближающаяся осень. Как-то раз в магазине ему в руки попался шарф, ценник от которого он мял в пальцах несколько мгновений. Позже тем же днем Хейваджима отделал очередную свору выскочек, но так и не смог избавиться от ощущения шерсти под ладонями. Единственным, кто не задавал вопросов, был Шинра. Тот — Шизуо осознал не сразу — догадался обо всем сам. — Всегда думал, что все обернется именно так, — рассмеялся Кишитани, показывая ему свое совместное с Орихарой фото времен старшей школы. На снимке они оба по-подростковому неловкие, с нелепыми стрижками и слишком широкими улыбками. Взор Изаи устремлен куда-то в сторону, и уголок губ, казалось, вот-вот поползет либо вверх, либо вниз. Вероятно, последнее: Хейваджима не мог представить того с улыбкой шире, чем на кадре. — Там был ты, разумеется, — добавил Шинра, хоть и не было необходимости. — Ничем это не обернулось, — пробормотал он, чувствуя безграничный, всепоглощающий холод, невзирая на чужие слова о его горячей крови. — Скажи, тебе одиноко? Тяжелее всего ему было после их разборок, когда оба расходились разными путями, и вселенная вновь набирала скорость, напоминая о том, чего ему все это время не хватало. Скажи, не видишь ли ты мир в голубых тонах? А затем Орихара стянул у него сигареты, и кто-то украл его самого.

***

— Его видели до инцидента, — печатает Селти и, повернув девайс, показывает снимок Изаи с наполовину истлевшей, не заженной сигаретой между губами. Шизуо помнит, как, не докурив, бросил ее в почти пустую пачку, оставляя на потом. Что-то внутри ломается, крошится при взгляде на чужое лицо. Орихара выглядит… Как-то Изая сказал мне, что никогда не допустит похищения, потому что для него это будет концом. …уязвимым. Попытайся кто-нибудь затянуть петлю вокруг его шеи в тот момент, он и не заметил бы; словно позабыл о времени, высших силах и бдительности. Кости, перья и даже клюв, и, ох, какой пир ждет Хейваджиму сегодня, крики недругов станут настоящей усладой для ушей. Он толкает дверь, и в приглушенном свете помещения их тени, удлиняясь, едва не касаются стоп Орихары. Шизуо невмоготу встретиться с ним взором, как и отвести глаза в сторону. Те проходятся по разбитым губам, связанным за спиной рукам и чужой грязной ладони на его плече. Ее владельцу не помешало бы еще раз хорошенько запомнить вид собственных пальцев, пока не поздно. Изая сверлит его взглядом, и искренний шок на его лице крадет пару лет, возвращая тому юношеские очертания. — Так он все-таки чего-то стоит? — бросает стоящий позади Орихары человек, и Хейваджиме хочется заплакать: вселенная так его ничему и не научила. Всю жизнь он молил о подобном исходе, но стоило остановиться, задуматься о том, чтобы купить на кухню пачку чая, — так, на всякий случай — они забрали его… — Шизу-чан? — хрипит Изая. На лице расцветает гематома, и к горлу, как и ожидалось, прижато лезвие ножа. Невыносимо думать о том, как с каждым движением гортани острие касается его кожи подобно тому, как в тот единственный раз касались пальцы Шизуо. — Что он здесь делает? — спрашивает мужчина, и Шинра улыбается. — Назовем это мерой безопасности, — отвечает Кишитани. Он бросает перевязанную резинкой пачку денег вперед, и Хейваджима принимается с хрустом разминать кисти. Похититель хмурится, вместе с подручными крысами скользя взглядом по купюрам едва ли не с пеной у рта. Есть что-то прискорбное в осознании того, как Шизуо переломит им пальцы прежде, чем те доберутся до денег. — Шизу-чан пришел за мной? — не унимается Орихара, тявкающе посмеиваясь. Хейваджима хочет рявкнуть, чтобы тот замолк: лезвие ножа находится в опасной близости от… Но затем оно исчезает, и Изаю толкают вперед. Тот падает лицом вниз — запястья остаются перехвачены за спиной, — и Шизуо улыбается, возводя глаза к крыше, что заслонит его лицо от Всевышнего. Чужие кости хрустят под ладонями, словно яичная скорлупа. На улице вовсю хлещет дождь, когда он принимается выносить тела наружу. — Небо плачет, — опираясь на Шинру, бормочет Орихара в полубессознательном от боли и нехватки сна состоянии. — Да, — отвечает Хейваджима, стирая кровь с рук. — Плачет по тебе, не здорово ли? С широко распахнутыми, испуганными, как у дикого животного, застигнутого за копанием в мусоре, глазами Изая тянется к карману, где ранее хранил нож, и Селти передает Шизуо шарф. Все это время она держала его обернутым в тени внутри своего шлема. Тот самый шарф из абсурдно дорогой шерсти, на который он, в конце концов, потратил откладываемые на суши сбережения. Хейваджима оборачивает его вокруг чужой шеи, и во взгляде Орихары ярче, чем прежде, вспыхивает ненависть. Шизуо улыбается — не исключено, что все это может быть в последний раз — и протягивает Изае руку не с намерением дотронуться — в попытке удержать. — Думаю, они сломали одно-два ребра, — говорит Кишитани, и, сплевывая в сторону разбросанных тел, Хейваджима думает о том, что небо обязано простить его.

***

Многим позже, после того, как подлатанный и забинтованный Орихара перенесен в его квартиру, Шизуо учится прикосновениям. Между ними на матрасе остается расстояние, и, в стремлении избавиться от несправедливости, Хейваджима тянется пальцами к изгибу его шеи. — Я тоже вижу голубые сны, — наконец произносит он, думая о том, как птицам удается сидеть на проводах под напряжением в полной безопасности до тех пор, пока кто-нибудь не начнет стрелять по ним и как отныне Шизуо будет постоянно сбивать винтовки с прицела. — Ты собираешься прикончить меня, пока я сплю? — спрашивает Изая, заставляя его улыбнуться. Тот, должно быть, сам не верит собственным словам, если вообще завел речь о сне. — К тому моменту, как ты рассказал мне о монетах, было слишком поздно, — изрекает Хейваджима, утыкаясь носом туда, где секунду назад скользили его пальцы, где Орихара пахнет живым человеком. — Мне уже довелось представить обратную сторону. — Хорошо, что ты монстр, — вздыхает тот. — Не люблю выбирать любимчиков среди людей. Легко толкая его бедро коленом, Шизуо замечает нечто, сверкнувшее в полумраке. Меж пальцев Изаи мелькает монета: орел или решка, орел или решка, орел или решка, и тот делает бросок. Хейваджима перехватывает ее прежде, чем оба узнают свой вердикт. — Ты все равно не обозначил, что есть что, — поясняет он и вышвыривает монету в открытое окно, где та, приземлившись на тротуар, вероятно, будет подобрана кем-то на удачу. — Шизу-чан пришел за мной, — повторяет Орихара, невидяще вглядываясь перед собой широко распахнутыми глазами. Понадобится время, подозревает Хейваджима, этому безумцу, что взял за привычку желать себе доброго утра и спокойной ночи, потому что все остальные давно перестали. Шизуо засыпает, и в кои-то веки нависший над ним сон не окрашен в голубые тона.