Черная изморозь

Питч оплетает мальчишку тьмой. Тьма эта теплая, ласкающая нежно, но не возбуждающая. У духов вообще с понятием возбуждения все не так, как у людей, но Джеку в принципе не до того: ему просто хорошо. Хорошо до тихих стонов, до мягких вздохов, до осторожного, почти робкого сплетения стихий. Кромешник наблюдает за тем, как по теням расползаются узоры инея — слабого, еле заметного, — и добродушно хмыкает. Джек поднимает на него темные, почти черные глаза. Питч думает, что так темнеет небо перед бурей. Они целуются почти лениво, совершенно разморенные: Джек — тенями, а Питч — Джеком. Теперь Кромешник ласкает его руками, отзывает тьму, насыщенную морозом, и гладит голый дрожащий живот, заставляя дернуться и засмеяться: от щекотки. Питч улыбается, смеется тоже — глазами, и мальчишка видит в них эти самые смешинки, снова тянется за поцелуем — ему не отказывают. Они проводят свой остаток ночи в лесу, в одиноком, скрытом от чужих глаз, доме. Здесь горит, но не греет, печь, чадит слегка, и Блэк тянется, чтобы выловить сырые дрова — они так и не взялись огнем — и подкинуть другие, те, что суше. Это Джек настоял, чтобы они затопили печь, а Питч как всегда не смог отказать. Сложно ему, что ли, в самом деле? Эти несколько часов они посвящают себе и друг другу. Целуются долго, до головокружения, ласкаются до сладкой, накрывающей неги. Джек весь в синяках и царапинах, и Питч в какой-то степени сожалеет о своей несдержанности: почти все из них — его рук дело. Он сцеловывает собственные отметины, словно пытается убрать их с бледной кожи, но мальчик в его руках лишь говорит: — Не убирай. Они мне нравятся. А Кромешник ему не отказывает. Снова.