И ты будешь медленно сходить с ума!

POW AA -"Так кто теперь из нас сука?!" - проносится анабиозным, шумным подводным эхо. Комната уже не вмещает в себя все мои переживания, завернутые в крупнокалиберную дрожь. Руки нещадно трясутся, как у неопытного ассистента хирурга перед его первой в жизни операцией, или как у маленькой девчонки, которую отчитали "по самые не балуй". А последующий резкий удушающий сухой хлопок, вызывающий после себя адскую нечеловеческую боль, вихрем расплескивается по всей площади левой щеки. 'Боже, как я могла так с ней поступить!?' - только и прослеживает туманно мозг в эпилепсионном мертвецком приступе. Сейчас что-то безумно пружинит в нейронном симбиозе и дотошно подталкивает бросится вслед за Гольер. 'Но что я могу ей сказать?- Да, я та еще сволочь, но сволочь...влюбленная?! И да, я тоже помню давным-давно взгляд той девочки 10-ти лет, что сжигала меня своими пронзительными огненно-карими! Но что теперь нам со всем этим делать, черт возьми?' С таким сбивающим потоком информационного суицида я вскочила с места в молниеносной попытке броситься за девушкой - остановить ее и голопно вскрыть пару собственных истинно чувственных откровений и признаний. Но спустившись до цокольного основного этажа понимаю, что след Гольер не то что "простыл", он умер с функцией "автопохоронения" для меня теперь, видимо, навечно. -Ну, что, Александра, вижу, твоя дама сердца не оценила преподнесенный ей вечер правды под лунными бликами праздничной ночи. - слишком сально, насмешливо и слащаво пролил яд в душу Давид, внезапно появившийся из-за спины. Противные чувства наперебой со справедливостью и обмягчающей непрошенной нежностью собираются нести мой язык по нецензурному пути, пока в голове в миг не щелкает мысль осознания, что говорить с этим человеком о Софи и каких-либо связывающих нас вещах просто непозволительно: -Я не думаю, что это твое дело. Мне пора. - безэмоционально люто обрываю, даже несмотря на этого напыщенного толстосумного индюка, в ответ мужчина только самодовольно едко продолжает брызгать на меня слюной, ковырять новоиспеченную рану: -А вы стоите друг друга, ничего не скажешь. - прыскает чертов придурок, продолжая ехидно скалится. -Одна выплачивает большой семейный долг за другую, пока та бартером договаривается о "раскрепощении" первой. Она хоть знает про это? - последней фразой мужчина заставляет меня сначала замереть, как вкопанную, а после удивленно обернуться, тут же заточая эмоциональный оттенок в ледяную стену. -Нет. Это уже меня не касается. - только и выбиваю твердый однотонный железный ответ. -Прощай, Давид. -на этом я ухожу, отсчитывая в голове последние предстоящие дни.

***

После такого заднепроходного ада истекает еще около 4-х рабочих дней. Всё было готово к концу. Всё, кроме меня самой. Из этих чертовых мыслей и чувств меня выдергивает чрезвычайно экспрессивная эмоциональная речь Лин - ассистентки, сидящей напротив с дымной кружкой ароматного карамельного кофе в моем кабинете: -Так что, Сан, я тебя завтра жду после совещания на тусовку?! (спешу заметить, что под столь неказистым словом Эвелин имеет в виду "непримечательный" неофициально-фуршетный летний ужин для сотрудников нашего огромного семейного издательства, под крышей которого печатаются (и весьма успешно) сразу несколько модных журналов. Обычно такой вечер дирекция устраивает 2 раза в год. И вот спешу сообщить - завтра тот самый "второй раз в год" и осуществляется. Я понимаю, что должна там быть, хотя вечер явно сулит или даже негласно настаивает на предстоящих трудностях в лице Гольер (которая, как главный директор издательства не может не быть на сием мероприятии), в лице Анны (с которой уже прошел весьма непростой разговор, но все же, как теперь нормально смотреть ей в глаза?!) и, вообще, в остальных лицах-свидетелях моего душевного "отпевания"). -Так что, м? - девушка в мгновение вырывает меня из хрустального замка раздумий, готового вот-вот разбиться и рухнуть ко всем чертям собачьим, даже без вариантов и возможностей реконструкции/восстановления столь грузных руинов сердечно-чувственной памяти мягких длинных пальцев, кола-карих испепеляющих глаз и теплых влажных мягких губ. -Можешь ждать. - только и проворачиваю, не поднимая на нее глаз с бумаг. -Заскочу ненадолго. -мне сейчас отчего-то страшно оставаться одной, наедине с такими мыслительными ужасами, воспоминаниями, а особенно голосом разума, т.к. на все его выпады просто не нахожу сил ответить, потому разрешаюсь собственным отвлечением хотя бы в лице Лин. 'Слишком больно и страшно. Но это должно пройти, просто нужно время. Так будет лучше для всех. Ведь должно быть лучше... Да?...' - понимаете теперь, как хреново получается себя успокаивать (и можно ли назвать эти жалкие попытки таковыми?), но другого пути просто не находится.

***

Новый день разрезает фактической конгруэнтностью само явление пятничного утра, обычно для остальных офисно-планктонных людей этот факт растекается радостной лужицей в предвкушении скорых выходных. Мне же все равно,... так как сегодня достаточно важный день - (как и обычно), словом, нужно много всего успеть сделать и, в конце концов, объясниться перед некоторыми значительными личностями. А после... об этом мы подумаем завтра в пути, возможно, перед сном, когда мое зыбкое помятое тело будет теряться на границе между сном и усталой застенчивой реальностью. День же, пролетая скоростной ракетой с (бес)сознательными пассажирами, уступает место осунувшемуся разбавленному пыльному летнему вечеру, что с каждыми сутками становится только холоднее и наступает раньше, крадя дневные часы у горожан. Этот издивательско-издательский неофициально-фуршетный вечер дирекция проводит на небольшой зеркальной террасе с видом на лесеющий (а скоро и лысеющий) высокий цветущий, вьющийся виноградно-вишневый сад-лабиринт. Сейчас уже довольно прохладно, потому, выходя из машины, я пытаюсь всяческими средствами и способами прикрыться от стонущего в уши и душу ветра. Скрывая под тонкой кожаной черной косухой трюфельно-бежевое шелковое короткое платье на тонких бретелях, обнажающее в деликатном вырезе спину, при этом наскоро перешагивая замшевыми черными ботфортами через "еле-видимый" бордюр с учащенным твидовым дыханием, уже предвещающем в воздухе холодную беспринципную осень. Вступаю я на этот берег 'всезнающих' и 'всеугодливых' с явной шахматной партией "цугцванг" - где каждый новый ход может ухудшить свое былое положение больше предыдущего. Но, тем не менее, выпуская всевозможные сенсуальные качества на свет божий и не очень, осознаю, что (наперекор всем отвратительно волнующим и желанным состояниям остаться одной и тихо плакать в единственную подушку в доме о потерянных возможностях) ничего другого не остается, как тупо стадно следовать к остальной куче креативных калек/коллег нашего издательства, с теплой лыбой добра и напускного электрического счастья, пока никто ничего обратного не заметил. 'Осталось совсем немного, Сан'- вяло безуспешно утешаю себя, пока в мое атомно-разлагаемое личное пространство не влетает Лин в прекраснейшем (спешу заметить, явно от процентного алко-добавляемого...) расположении духа: -Привет, милая, как ты? Успела дойти до бара с коктейлями? - мило заигрывающи улыбается ассистентка, вдувая в себя все оставшееся содержимое из трубки до характерного смешного звука. -Пока нет, не настроена сегодня пить, прости. Я ухожу. - бессознательно бросила, на что Лин, лишь округлив глаза, вспорхнула, выгружая трубочку изо рта: -Как? Уже уходишь? Ты же вроде только приехала? -Я ухожу из журнала. - объясняю спокойным ровным тоном на экспансивное изречение девушки напротив. -Стой! Ты уходишь из журнала? Но почему? Как такое может быть? Что случилось? И почему я узнаю об этом последняя? - все не унимается этот живой женский организм с логопедической четкостью. -Ухожу. И ты, можно сказать, узнаёшь об этом вторая после Ани. Так что не ругайся на меня. И знай, что мне очень нравилось с тобой работать! Ты точно добьешься многого, милая! - заговорщически шепчу, не скрывая от чего-то усталой доброй улыбки. -Ох, Боже, Сан, но... - ассистентка не успевает толком закончить, как я твердо прерываю ее еще не начавшиеся возмущения "во имя" и "против": -Спокойно, это исключительно мое решение. Возникло новое предложение не так давно и я решила попробовать свои силы... - возможно, девушка и не заметила за всей этой красочной шумихой мои еле вымученные фразы, ведь даже самой себе трудно признаться, зачем так необходимо от себя отвернуть для дальнейшего блага любимого человека. -Дорогая, уверенна, у тебя все получится теперь с таким-то опытом, но помни, что мне... нам всем тебя будет очень сильно не хватать! - на этих словах Лин только сильнее притянула меня в свои крепкие дружеские объятия. И как раз в этот чертов момент мои глаза встречаются сначала с мадам Гольер, стоящей у дальней еле освещаемой стены, покрытой диким плющом, а после переплывают и к Ане, что беседует рядом с девушкой. -Кстати, об этом... - вырывается у меня неосознанно вслух, прослеживая начинающий путь Анны с легкой ностальгической грустной полуулыбкой в сторону небольшой квадратной сцены с живым джазовым бэнд-оркестром, и чуть кивая им, ожидает пустой тишины для вступительного слова: -Дамы и господа, леди и... - застенчиво добродушно рассмеялась моя непосредственная начальница. - Да, впрочем, важно ли это сегодня. Расслабляйтесь, отдыхайте и получайте истинное наслаждение от каждого мига вашей жизни и от людей, которые располагают вашу душу к новым интересным горизонтам. А сейчас хочется передать слово нашему прекрасному дорогому главному пиар-менеджеру компании - Александре Арье. - конечно, аплодисментов бы не нужно, но эти "хлопчатобумажные" друзья лишь укрепили мою уверенность в уже сделанном и придали больше сил на будущее сумасшествие (до сих пор не понимаю, как Стоценко удалось меня на Это форменное вокальное безобразие уговорить): -Добрый вечер, друзья, я очень рада, что мне посчастливилось здесь работать, но, как узнала совсем недавно, на эту сцену мне нужно выйти явно не для новых слезных слов, поэтому будет приятно, если я смогу устроить на короткое время вам всем красивую музыкальную паузу и воспользоваться правилом "Дамы приглашают кавалеров" или же наоборот... Сейчас все становится как в киношной замедленной съемке - руки неистово трясутся, как последние ублюдские предатели, сердце... особенно после мимолетного нечаянно брошенного взгляда на Софи, учащает свое биение, тахикардируя в такт появлению мурашек на ее напряженное выжидательно прищуренное оливково-карее оцепенение. Всё та же безэмоциональная стена вызывающе смотрит прямо на меня, скрестив руки на груди и упираясь спиной о стену, скрываемую густым изумрудным плющом. Мне страшно. Безумно. Но это последнее и единственное, что я могу оставить настоящего и искреннего этой девушке после себя... после всего этого ужаса. Потому мимолетно чуть киваю пианисту - бурому сбитому дядечке в ядерно-черном накрахмаленном фраке, на что тот понимает без слов, мгновенно удаляясь, предоставляя в мое временное пользование потрясающе угольный громадный рояль. И я начинаю свой маленький рассказ о чувствах. Только для единственно дорогих горько-шоколадных глаз... Легко пробегаясь пальчиками по клавишам, начинаю чуть минорную куплетную историю с экспрессивными редкими всплесками тэнэро: "-На берег выбросились опять- Все мои чувства не унять, И даже если устоять не смогу я вновь. Последний сон пророчит боль - Продать всю душу за контроль, Оставив безо льда вино, жду между тонов. - (строчки перерастают в учащающий пышно-тяжелый припев, не упуская из вида увеличивающиеся и без того смоляные зрачки Гольер, вид на которые мне мгновенно перекрыл приглашающий Софи на танец мужчина лет 35-ти, возможно, из инвесторской группы издательства): -Вложи в мою душу вечность, Чтобы та не страдала сильно, Убереги от увечий И разложи в цвет по фильтрам. Сотри между нами время И сбереги расстояния, Я положу память в сердце, - Сломав меж сторон молчание. -тихо выдыхаю в немом осознании, что она ему отказала, а остальные же просто не имеют храбрости подойти к ледяной начальнице-пустыне (после этих громких подчеркнутых строк я вновь ухожу в выдержанный коньячно-пепельный регистр, до сих пор пытаясь всю истинную суть души любовно передать единственной девушке напротив, начинаю поставленным голосом второй куплет): -И даже после пустоты Не перейдем уже на Ты. В оттенках запертой тоски тонем по утру. Накину строчки на мотив И остывать оставлю стих, Пролью последний мятный штиль в нем тебя найду.... - (кажется, песня допевается дальше сама собой, так как во второй половине сердцеизлияния мне уже физически больно продолжать наш глазной и какой бы то ни было другой контакт). Единственное, что помнится далее, - это тяжелый душный несмелый шаг со сцены под громкие аплодисменты обескураженных окружающих. Но это настолько сейчас неважно, кроме особенно дорогих медово-трюфельных глаз, которые, наверняка уже расчленили меня на мелкие кусочки за столь скабрезный поступок. Потому, надеясь, что Анна и Софи еще не раскрыли моих карт, а сама я просто не решусь на подобную прилюдную откровенность, перед уходом вытаскиваю из себя последние силы, совсем неуверенно подбираясь все ближе и ближе к Гольер, в надежде поставить оставшиеся в живых точки над "И" на свои законные места. Подхожу совсем вплотную к девушке, пытаясь не обращать никакого внимания на весь ее убийственно пренебрежительный, бесчувственно ледяной образ, еле слышно выдавливаю: -Мне нечего предложить, потому что ты от меня теперь ничего и не примешь. Единственное хочется, чтобы ты была счастливой, более не терзаясь этими тайными планами, сговорами и слежкой. Продолжай свое сердце - продолжай рисовать, прошу тебя, пожалуйста. -в эти последние фразы я пытаюсь вложить все, что можно в резерв остаточной ценовой категории, когда импортное не берут, а родного уже не осталось и вовсе, потому, более не имея сил изводить Гольер и себя ошибками с недоразумениями былого, набрав в легкие больше воздуха, решаюсь, наконец, уйти. 'Нужно убираться, как можно скорее, хоть будет больно не только сейчас, но и последующие несколько лет (возможно, десятков... в воспоминаниях и чувствах). -Стой, Арье, что все это значит?- недоумевающе настороженно громыхает Софи, чуть оборачиваясь, останавливает легким касанием своих холодных пальцев к моей руке, - на что тело покрывается с ног до головы табуном мурашек от столь неожиданного незначительного контакта, хриплю в ответ: -Это значит, что то, что я к тебе чувствую, больше не имеет никакого значения. - на этих черствых костлявых словах насильственной силой заставляю себя выйти из-под нежного гнета и oккупации таких родных пальцев Гольер, навсегда сохранив этот последний добровольный жест в самых потаенных клеточках души и тела. Шаг. Второй. Третий. Девятый. С каждым новым понимаю, что отдаляюсь от нее все дальше и безвозвратнее. Выйдя, наконец, на свежий отрезвляющий ночной воздух, вдыхаю полной грудью, при этом легковесно наблюдаю, как пар изо рта клубами нервного ассиметричного дыма выводит непонятные мозгу знаки и символы. На тяжелых желейных ногах добираюсь до машины, наскоро завожу мотор и уношусь прочь, наверное, навсегда оставив умирать сердце в другом человеке. 'Самолет через 6 часов, надо успеть собрать вещи и попрощаться с родителями' - думаю про себя, выворачивая руль на крутом повороте. POW CГ -Ан, что это было с Арье? - недоумевающе режу воздух на фоне заигравшего джаз-бэнда "Tokyo jazz lounge" - Killing Me Softly, медленно подходя к Ане. -Как же? Разве Арье тебе ничего не сказала? - выждала МХАТовскую стальную паузу женщина, искренне удивляясь. - Сан уволилась и уезжает от нас. -Нет. Мне она ничего не сказала. Хотя такие решения нужно обсуждать и решать со всей дирекцией. - сухо задумчиво выдавливаю, задними нейронами только сейчас осознавая, что те слова Арье про какие-то чувства и рисование - были последними,... а та песня - видимо, прощальной. 'Черт бы побрал эту глупую девчонку?! Почему она сбегает, если... если любит?!' - без устали вертится в голове всю оставшуюся часть вечера.