Мальчишка, который раньше был мной

      Мидория знал одного мальчишку однажды. Они были знакомы с детства, можно даже сказать, с рождения. Сейчас уже сложно припомнить все его черты. Вроде бы он был довольно невзрачный, вечно мельтешил и не мог усидеть на месте. Сейчас Мидорию раздражали такие.       Было прохладно, конец октября. А на крыше здания, где стоял Деку, казалось, холод вообще пробирал до самых костей. Не то чтобы его это волновало, но сознание отчаянно цеплялось за малейшие детали, чтобы отвлечься от мыслей о том странном мальчишке.       Он не понимал, с чего вдруг вспомнил о нем. Все-таки, его уже давно не было. Много чего уже давно не было. Но плевать, Мидория привык к потерям. Он неподвижно стоял на крыше, глаза остекленели, смотря в никуда. Он был чересчур погружен в свои мысли. Плохо. Дурацкая привычка.       Последние недели были очень удачными. Война почти закончена, и он, разумеется, в числе победителей. Единственный оставшийся барьер был разрушен, раздроблен, разбит на мельчайшие кусочки. Бедный Каччан, Мидория никогда не думал, что в его душу закрадется червячок жалости к нему. Но Деку превзошел сам себя в этот раз. Он очень старательно упаковывал голову Киришимы в яркую коробку, чтобы порадовать Каччана в день осеннего равноденствия. Ох, ведь они и познакомились в этот самый день много лет назад. Символичная дата, чтобы навсегда распрощаться с любимым. Как романтично. Деку ненавидел романтику.              Казалось, отчаянные вопли Бакуго были слышны на другом конце Японии. Что за музыка для ушей.              Он пропал после этого, но что-то подсказывало Мидории, что скоро его тело найдут где-то на заброшенной свалке. Может, этим чем-то были собственные окровавленные руки. Ох, как же сладко было смотреть на угасшие огоньки решительности в его ублюдских глазах.       Скоро все заголовки будут траурно «пестрить» словами о павшем герое, последнем оплоте чертовых людских надежд. Собственно, это и было главной целью уже долгое время. Взрывной урод сильно подпортил Мидории кровь, отказываясь сдаваться и поднимаясь на ноги снова и снова и снова…       Мидория не заметил, как в гневе упал на колени и начал бить кулаками бетонную крышу. Что он делал? Почему не было сил подняться? Черт бы пробрал того пацана. Так хотелось вонзиться в его шею и придушить, растоптать, а затем закопать настолько глубоко в земле, чтобы забыть о нем и не вспоминать никогда.       Воспоминания о мальчишке лезли как опарыши из мертвого тела, все никак не способного разложиться окончательно.       А ведь Мидория лгал себе.       Он все еще помнил этого слабака в мельчайших деталях. Жалкая попытка самовнушения.              Он помнил…       …вечно заплаканные глаза и трясущиеся руки парня, сжавшегося в углу от страха. Беспомощного. Бесполезного. Беспричудного. И такого…       Сломанного. Раздавленного, но ни разу не попросившего о помощи.       Но Мидории было плевать, кончено. Все равно он погиб уже очень давно.              Спрыгнул с крыши. По совету близкого друга.              Деку все еще не мог понять, почему он сидит на холодной поверхности крыши. Ноги что, решили взбунтоваться против него? Как и руки, по-видимому, ведь он совсем не хотел так сильно сжимать их в кулаки. Отрубить бы их. И легкие вырвать к чертям.       Бог знает, как же он ненавидел этого пацана. За все эти годы он из него все соки высосал, своими горящими когда-то глазами. Каждый раз проигрывая момент его смерти в воспоминаниях, видя его распластанное по асфальту тело, руки так и чесались нашпиговать его парочкой пуль в довесок. Пистолет как раз был под рукой.       Его контроль над собственным телом на мгновение вернулся. Мидория резко вскочил на ноги, выхватывая из-за пазухи пистолет. Выстрел. Еще один. И еще. В пол под ногами. В воздух. Хоть куда. Плевать. Только бы перестать видеть перед глазами это лицо.       Еще парочка выстрелов. И последний. Черт. Силы снова стали покидать его. Только не падать на колени снова, только не это. Он опустил пистолет в бессилии.       Не помогло. Образ мальчишки все еще был тут. Будто он пробрался под его черепную коробку и копошился там, выедая его мозг извилина за извилиной.       Он был… просто посмешищем.       Вечно растрепанным. Слишком строгим к себе.       Неидеальным. Но добрым…       И почти всегда одиноким.       Его слепили в кучу из всего этого. И бросили в жизнь. Зря, как оказалось… Может, он и не заслужил этого.       Он ушел. Пропал. Но раньше был им.       Это сложно признать. А сказать вслух вообще невозможно. Но последние годы Мидория не узнавал себя. Просто не знал того человека, кем сам же стал. И это вовсе не то, чего хотел тот чертов пацан, который раньше был им. Это совсем не то, о чем он мечтал.       Ноги подкосились. По лицу стали стекать крупные капли. Дождь? Точно. Октябрь. Мидория ненавидел октябри.       Он стер капли. Только чтобы размазать по лицу кровь с ладоней. Кровь Кацуки. Этот паразит в его душе стал становиться все сильнее и сильнее, выедая все внутренности.       Он был… совсем безрассудным.       Ему постоянно набивали шишки. Но он находил в себе силы подняться. Научился этому у Каччана, быть может.       Если бы тот мальчишка был жив… Нет, нет, это было бы слишком жестоко.       У Мидории уже давно не осталось никаких сил бороться. Но если бы он мог, он бы молил, он бы сделал все, ради шанса начать с начала… Переписать концовку-другую… Ради глупого мальчишки, которого он знал когда-то.       Он был неряшливым… но добрым.       Безрассудным. Слишком одиноким. И слишком строгим к себе.       Его слепили в несуразную кучу из всего этого. И кинули в жизнь, только чтобы она его раздавила.       У него в глазах вечно горел огонь.       Мидория сделал бы все, чтобы найти в себе силы бороться. Бороться ради огня в его глазах. Но сил… давно не было… И огонь уже давно потух.       Его трясло? Может быть. И дождя совсем не было. И ноги давно подкосились. Но это все было не важно. Важно было только то, что пистолет все еще был в руке. А рука у виска.       Он бы сделал все… Чтобы начать все сначала… Ради мальчишки, который когда-то был им.