Звериное в человеке

По-хорошему, Дазай стоило бы почитать какие-нибудь книги по подростковому воспитанию, желательно – в рамках японской системы, потому что методы обучения Акутагавы явно были почерпнуты у какой-нибудь Эми Чуа (кто вообще сказал, что насилие и жестокость – это хорошо для самосознания ребёнка?) – а во что это вылилось, знала вся Портовая Мафия. И хотя босс ничего не говорил по поводу педагогических достижений Дазай, по его взглядам и словам нетрудно было догадаться, что вспыльчивостью и зависимостью Акутагавы он по меньшей мере не доволен. Дазай умела ковать и умела вытачивать. Но окончательной огранкой вечно занимался кто-нибудь другой. В этот раз, правда, Дазай зашла слишком далеко: она столкнула два алмаза, как когда-то босс столкнул с Дазай саму Чую. Надо отдать должное, новая подопечная Дазай оказалась на удивление крепкой, хотя и светила поначалу так тускло, что её невозможно было разглядеть в черноте ненависти Акутагавы. И не то чтобы Чуя нарочно хотела узнавать подробности прошлого этой девочки, но Дазай должна была иметь веские основания для проникновения на территорию Портовой мафии, в самое её ядро, чтобы добыть нужную информацию. Конечно, даже с таким сумасбродством Дазай не особо и рисковала, но она однозначно делала это для кого-то. Не для себя. И это заставило думать, что девочка, о которой печётся Дазай, на самом деле особенная. Посланный судьбой второй шанс, чтобы оправдать или исправить свои ошибки. Но, как оказывается, Дазай продолжает наступать на те же грабли: что правда, то правда, девочка светит не так сильно, как Акутагава, но её свет – стабильный и мягкий. Дело в том, что этому свету нужен правильный фон, на котором она могла бы сиять ярче; такой свет мог бы стать пожарищем, если знать, где сорвать защитный клапан. Только Дазай почему-то слишком трепетно оберегает свой огранённый алмаз, будто хочет не допустить, чтобы его хрупкостью воспользовались. Это по меньшей мере глупо – учитывая, с какой яростью и непоколебимостью Ацуши разобралась с Акутагавой на судне; учитывая, как ломался бетон под мощными лапами тигра, когда она падала с Моби Дика – отчаянная и собранная; учитывая, как сияли её глаза – голодно и дико, – когда Чуя прижимала её к стене в подворотне, где-то на границе между территорией Портовой мафии и Агентства. Знала ли Дазай, насколько обжигающим может быть свет её девочки, если распалить её жёсткими глубокими поцелуями и вдавить гравитацией в стену? Знала ли Дазай, как глубок и низок голос Ацуши в стоне, если напористо гладить её по шву брюк, ощущая, как намокает бельё, и заставлять дрожать от невозможности зайти дальше? Знала ли Дазай, как отзывчива её подопечная, если вгрызаться в пульсирующую вену на шее зубами и грубо, до синяков стискивать ладонью в перчатке мягкую грудь, лаская напряжённый сосок? Эта девочка оказалась неожиданно дикой: наматывала на тигриные пальцы волосы, не позволяя отстраниться – Чуя осталась бы без скальпа; вторгалась в рот языком с неукротимой, почти первобытной страстью, и, наверное, будь Чуя менее опытной в подобных отношениях, её колени бы предательски подкосились: Ацуши не доставало практики и аккуратности, но эта необузданность будоражила, заставляла кровь кипеть и собираться между бёдер острому тягучему возбуждению – одновременно в голове почти явственно ощущался чернильный дьявольский шум в ответ на низкое тигриное рычание. Арахабаки нравилась эта игра. И, кажется, он сам не был против в ней поучаствовать. Наверное, именно поэтому с каждой встречей границы их правил размывались всё больше. Чуя несдержанно рычала, когда пыталась расстегнуть пуговицу на брюках Ацуши, пока та отчаянно цеплялась пальцами за капот машины, силясь не соскользнуть. Эротическая эстетика какая-то, хотя Чуя прекрасно понимала, что удобного в этом мало: они не могли, как нормальные люди, пойти домой друг к другу или даже добраться до лав-отеля, чтобы быстро перепихнуться и сбросить напряжение – не потому что за ними могли следить, хотя, несомненно, чрезмерная опека Дазай накладывала определённый риск на эти отношения; но потому что Ацуши смотрела так дико, что никаких сил не было соображать здраво: хотелось её здесь и сейчас. – В следующий раз хочу увидеть тебя в юбке, – хрипло шипит Чуя, когда пуговица всё-таки поддаётся – и Ацуши оказывается на капоте с разведёнными коленями, влажная, тяжело дышащая, пахнущая порохом и чужой кровью: иметь такую – иметь воплощение опасности и дикости, и Чуя не может отказать себе в этом удовольствии, когда прихватывает губами кожу под коленом. От неожиданно контрастной нежности Ацуши всегда потряхивает, но это отличный способ её отвлечь, когда обнажённые от перчаток пальцы проникают внутрь, раздвигая горячие стенки, и заставляют Ацуши хрипло гортанно вскрикнуть, почти перейдя на рык. – Это… неудобно… – тяжело произносит она, сразу находя привычный ритм. От дикого блеска в глазах этой прекрасной девочки у Чуи сводит нутро – и она проникает пальцами так глубоко, что Ацуши жалостливо всхлипывает. – Ты о чем? – интересуется Чуя, насмешливо щуря глаза. – В бою… юбка… – на выдохе стонет Ацуши – и откидывает голову, сжимая в себе пальцы. Вообще-то Чуя бы предпочла, чтобы Ацуши так стонала её имя, но отвлечённые разговоры во время секса – это то, от чего тоже может сносить крышу. Ацуши вообще удивительная. Такую однозначно хочется прибрать к рукам. – Тогда в следующий раз не надевай бельё, – усмехается Чуя – и по жёсткому горящему взгляду Ацуши понимает: не наденет. Чуя хрипло смеётся и замедляет движения, оттягивая чужое удовольствие. Надо признать, Дазай действительно хреновая наставница, но, пожалуй, в этом есть свои несомненные плюсы.