Рысь

Как ни крути, а машины были до ужаса шумным. Грохот от них отдавался эхом по всему лесу, распугивая всю живность за версту. Мефодий, не скрывая досады, убрал ружьё. Какая уж тут охота! И неужели из всех лесов надо было выбрать именно этот? Особенно жалко Мефодию было дубы, растущие здесь. Обидно переводить такую прочную древесину на растопку, тем более что дубы медленно растут. И кабаны, падкие на жёлуди, их любят – не случится ли так, что теперь они уйдут в другой лес? «Ага, ну да, первые же ныть начнут – где же, где же наша любимая тушённая кабанятинка?, — ворчал Мефодий, расшвыривая носом сапога прелую листву. — Была, да всплыла» . Неожиданно шум утих, и собственные шаги показались Мефодию оглушительно громкими. «Ага, обеденный перерыв», — догадался он. Что ж, это неплохой шанс попытаться их вразумить. *** — Послушай, Нафаня, — пренебрежительно начал Харитон, нехотя подняв глаза от похлёбки. — Мефодий. Харитон махнул пустой ложкой, раздражённый, что его перебили. Мефодий весь сжался. Харитон был дородный, крупный, как медведь, – его точно лучше не сердить. — Ближе этого леса к котловану нету, — продолжил тот, — а сколько мы угля переведём только что бы довести корчевателей к дальним лесам? Мефодий не знал. Работа на корчевателях была делом крайне ответственным: машинисты корчевателей росли в семьях машинистов, и обучались этому делу с малых лет. Самому Мефодию было даже боязно подходить к корчевателям слишком близко. Грохочущие, пахнущие гарью, гиганты из горячего железа походили на сказочных чудовищ. (Главное, вслух не проговориться – засмеют.) — У-у-у, что глаза вылупил? Не представляешь? – фыркнул Харитон. Мефодий промолчал, понуро отведя взгляд в сторону. — Слушай, как тебя, — вмешался жилистый и высокий машинист. Мефодий не помнил его имени, зато знал, что он живёт на самом краю Котлована. — Ты же охотой промышляешь, да? Пожрать-то ничего не принёс? — Поймаешь тут кого, когда вы всю животину вокруг перепугали, — Мефодий сам понимал, что откровенно дерзит, но его разбирала злость. — Плохому плясуну яйца мешают, — раздался басистый голос откуда-то со стороны остывающих после работы корчевателей, и все машинисты дружно захохотали. Мефодий чувствовал, как его лицо пылает, очень хотелось кому-нибудь врезать, но машинисты были старше его, и, следовательно, как бы правы. Во всяком случае, так точно решат старейшины в случае драки. — Топай домой к мамке своей, охотничек, — со вздохом проговорил, наконец, Харитон, — а то нам работать пора, а ты там, в лесу, под ногами мешаться будешь. Задавим – и поминай, как звали. Но Мефодий домой не пошёл. Возвращаться с пустыми руками ему теперь не позволяла гордость. Ему не так давно доверили собственное ружьё и позволили охотиться без старших товарищей – следовало доказать, что он в одиночку способен принести хорошую дичь. Проклятые корчеватели! Именно сейчас, именно в тот лес, который он знает лучше всего! *** Гроза застала Мефодия в глубине леса. Он забился под кустарник, опасаясь прятаться под высокими деревьями, но тот мало чем спасал. Капли дождя колотили по спине, и вся одежда промокла насквозь. «Хоть бы не пожар», — подумал про себя Мефодий, когда после очередной блеснувшей молнии, раздался треск дерева. Его колотила дрожь. Он сам не мог понять, то ли от бессмысленной тревоги, то ли от того, что он весь продрог под холодным ливнем. Гроза длилась не слишком долго, но за это время Мефодий успел замёрзнуть. Походный мешок отсырел, и лепёшка, взятая с собой, вся разбухла и развалилась на крошки. — Да, не задался день, — заключил Мефодий. Он чувствовал себя усталым и раздражённым, мокрая одежда липла к спине. Он уже почти не думал о том как выследить дичь, лишь задумчиво брёл в обратном направлении, мысленно примирившись с тем, как униженно вернётся домой с пустыми руками. «Да полно, и опытные охотники не всякий раз что-то приносят домой после похода в лес», — утешал он себя, как вдруг неожиданный шорох заставил его затаить дыхание. Где-то совсем рядом. Мефодий перехватил ружьё и тихо пошёл по направлению звука. Шорох разносился оттуда, где ударила молния. Там, где упало дерево. Какое-то животное оказалось придавлено стволом и теперь тщетно пыталось выползти. Грязная серая с рыжеватым оттенком шкура, вся в мелких чёрных пятнах. «Рысь, — определил Мефодий, подойдя ближе. — Здоровенный, сильный, красивый зверь – и так угодил». Рысь заметила Мефодия и задёргалась сильнее. Движения её были болезненно-хаотичными и напоминали судороги умирающего. Поняв, что выбраться ей не удаётся, она попыталась затаиться. Страх, боль и отчаянное желание выжить читалось в её широко распахнутых жёлтых глазах. Но куда там. Ствол перешиб ей позвоночник, скорее всего, уже отказали задние лапы. Если и выберется – жить ей осталось недолго. Мефодий подошёл поближе. Из глотки рыси вырвался перемежающийся с рычанием вой, и она сделала гневный выпад в его сторону. Жалкий, беспомощный, в силу её положения. Она очень хотела жить. Несмотря на то, что это была не первая охота Мефодия, отчего-то у него защемило в сердце. — Ты жертва обстоятельств, — проговорил он, наклоняясь к беззащитному хищнику, — мне жаль тебя, но даже если бы я мог, то не мог тебя спасти. Но твоя неудача — это моё везение. Понимаешь? Рысь, тяжело дыша, смотрела на него безумными глазами и с диким рычанием заревела снова. Мефодий направил на неё ружьё. И выстрелил прямо в глаз, чтобы не испортить прекрасной шкуры. *** — Ого, ого, покажи! — Емельян поймал Мефодия у входа в котлован, с любопытством взирая на добычу приятеля. Мефодий не стал возражать и показал тушу рыси, которую он нёс на плече. — Здоровый какой. Самец, — в голосе Емельяна звучало уважение, — ого, ты ещё в и глаз попал. Ну ты даёшь! Мефодий улыбнулся, но на его душе скреблись кошки. Было в этом убийстве беспомощного существа что-то противное, от чего даже одобрение друга не приносило ему удовольствия. Чувство усилилось, когда на пути ему встретились матушки. Он всегда прислушивался к мнению этих мудрых знахарок, и то неодобрение, которое он увидел в их лицах, насторожили его. Он почтительно поклонился, перехватил шкуру поудобнее и хотел уже было свернуть на тропку, ведущую к дому, как матушки неожиданно окликнули его: — Ты заболеваешь, голубчик… — ...тебе нужно лечение... — ... иди с нами. Мефодий замешкался. — Я... – он хотел сказать, что ему нужно сначала отнести домой рысь, но знахарки не стали дожидаться его ответа, молча направляясь к себе, и Мефодий, проглотив возражение, поспешил за ними. — Я попал под ливень, и, скорее всего, просто простыл, — смущённо пробормотал Мефодий, бредя следом за матушками. Матушки ничего не ответили, даже не оглянулись. Они заговорили с ним только когда довели до своего жилища на окраине леса. Велели снять куртку, оставить вещи у входа и лечь на лавку. «Скорее бы уже отпустили, хочется уже отдохнуть», — думал он, пока матушки осматривали его. Чувствовал он себя действительно неважно, но считал, что всё что ему нужно – это здоровый крепкий сон. В доме пряно пахло травами и всевозможными целительными отварами, и несмотря на жёсткость деревянной лавки и постоянное старческое бормотание матушек, Мефодий невольно задремал. Ему вновь виделись гроза, упавшее дерево, умирающая рысь, Харитон с корчевателями — мутная вереница образов. Из дремоты его вывели слова знахарок, но он не мог понять их смысл. Как всегда одна из матушек начинала говорить, и первую подхватывали вторая и третья, но сказанное ими никак не могло сложиться в единую речь. У Мефодия плыло перед глазами. Как будто с ним говорит только один человек. Только его почему-то трое. «Проклятье, меня же и правда лихорадит», — его бил озноб. Кажется, он потерял сознание тогда, потому что очнулся уже дома. — Проснулся? – окликнула его мать, когда он пытался сообразить, где он сейчас находится. Мефодий невнятно пробормотал «угу» и сел. Перед глазами по-прежнему плыло. Он огляделся, постепенно узнавая родную комнату. Мать вышла и принесла в комнату тарелку с жидкой похлёбкой и горько-пахнущий отвар на травах. — Матушки говорят, что ты подхватил какую-то напасть, там, в лесу, — вздохнула она, — они дали амулет, он поможет тебе, если носить до самого выздоровления. Мефодий провёл в постели несколько дней. Болезнь протекала неприятно, но всё же не слишком мучительно – не сильно тяжелее обычного гриппа. Со временем спала температура, перестала болеть голова и горло, прошёл кашель и насморк – Мефодий снова встал на ноги и стал заниматься делом, а амулет был снят и убран в сундук. — Хей, ну ты это, живой? — поприветствовал его Емельян, когда Мефодий пришёл к земляным котлам, помогать кормить топтунов. — Я аж волноваться начал, тебя не слышно, не видно, говорят, матушки тебя лечили. — Как видишь, живой, — развёл руками Мефодий и взялся за лопату. Топтуны мяли глину с самого утра и накалились почти до красна. Мефодий весь вспотел, хотя старался не подходить к ним ближе, чем на расстояние древка лопаты. Закинув очередную порцию угля под крышку топтуна, он скинул куртку и расстегнул рубашку. — Хе, эк ты оброс, — захихикал как дурак Емельян. Мефодий впервые обратил внимание, как за последние дни густо обросла его грудь волосами, скорее похожими на шерсть. Сердце его ёкнуло. — Хрень какая, — пробормотал Мефодий и торопливо застегнул ворот. Он с удвоенным усердием вернулся к работе, и вскоре забыл про это непонятное явление. Вновь он вспомнил об этом, только когда у него стала меняться форма ногтей и дёсны стали болеть от резко увеличившихся размеров клыков. Почему-то Мефодий боялся сказать об этом родителям и матушкам. Ему казалось, что что-то идёт не так. «Может, меня та рысь прокляла?» — вдруг пришла ему в голову странная мысль. Он вспомнил, как яростно она пыталась защитить свою жизнь, будучи практически обречённой на смерть. Мефодий долго смотрел на освежёванную шкуру рыси, которая теперь висела у них на стене, а потом сорвал её и унёс к земляным котлам. Сам не понимая толком зачем, но он кинул её в одну из ям с углём. «Может, теперь ты оставишь меня в покое?» — закричал он, смотря, как она догорает на углях. В нос ударило запахом палённой шерсти. Но, увы, это не помогло. Через день Мефодию уже пришла мысль: «Наверное, об этой напасти на самом деле говорили матушки!» — и он вновь надел амулет, яростно обдумывая, что же делать. Последние дни он старался как можно реже открывать рот, и прятал руки с когтями в рукавах рубахи. У родителей и так хлопот с работой и младшей сестрой, он так не хотел быть им обузой. Спустя дни, он пожаловался матушкам, но те лишь пожалели, что он снимал на время амулет. Они говорили, что сами до конца не знают, как лечить эту странную болезнь, но говорили не снимать, ни в коем случае не снимать больше амулет. А потом рассказали обо всём родителям. Отец и мать были напуганы. И если мать в основном боялась за Мефодия, то отец уже больше волновался о том, чтобы болезнь не передалась остальной семье. Поэтому его огородили от всех в сарае, куда мама носила еду и лекарства. Мефодий не понимал, что с ним происходит, и почти сходил с ума в четырёх стенах от скуки, одиночества и страха. Иногда его навещал Емельян, и они разговаривали с ним через дверь, но и он приходил всё реже. Тело его всё больше приобретало звериные черты, а если точнее, то черты диких кошек, кажется, даже рыси, а мысли становились всё более путанными и неясными. По ночам он часто лежал и просто прислушивался к шорохам. Где-то в стене есть мышиная нора. Там у мыши есть целый выводок мышат. А над сараем две ночи подряд пролетали летучие мыши, а один раз – филин. Как-то холодной сырой ночью Мефодий не выдержал и через окно вылез из сарая. Там, в родном доме, уже не горел свет, и его тянуло к теплу привычной постели. Почти как вор влез он в дом через окно и хотел свернуться на родной кровати, как почувствовал шорох в люльке. Маленькое существо. Маленькое существо. Мысли путались, и Мефодий подкрался к нему и принюхался. Он смутно пытался разобраться в мыслях. То ли это что-то родное, что надо беречь, то ли это беззащитная добыча, и её можно съесть. — Что ты делаешь?! Уйди от неё! – закричал дурным голосом отец, которого он разбудил, влезая в окно. «Я пытался понять, могу ли я… съесть сестру?» — с ужасом осознал Мефодий и в панике бросился убегать. «Лес. Сырые зайцы съедобные. В старой листве тепло спать. В кустах можно найти гнёзда перепёлок». Мысли Мефодия становились всё проще и примитивнее. Он почти не пытался осознать, что же с ним произошло. Даже старался не думать об этом — потому что тогда его начинали одолевать тоска и тревога. Относительная ясность мыслям пришла только с болью. Мефодий не сразу понял, что произошло, когда плечо пронзила боль. — Ох... не может быть... – причитал Емельян, подойдя ближе. — Это же... это же... прости, я не хотел. Старый приятель бросился прочь, оставив раненного Мефодия в траве. «Наверное, он издалека принял меня за обычную рысь», — подумал Мефодий отрешённо. Емельян не виноват. Просто Мефодию не повезло. Понимая, что всё кончено, и ему уже не спастись, Мефодий обречённо содрал амулет и раздавил рукой. Нет. Лапой. В амулете лежала шерсть рыси. Мысли ворочались, как валуны. Приходило медленное осознание, что он такая же жертва стечения обстоятельств, как та несчастная рысь, прибитая деревом. И зачем это понадобилось этим проклятым старухам?