Гэвин Рид и все-все-все

Из всех возможных причин, почему Гэвин ненавидел Элайджу, самой правдивой была самая дурацкая: ему никогда не верили. Гэвин, в принципе, врать не любил – пиздеть умел аки боженька, но не любил, в отличие от Эли, который любить-то любил, но не умел совершенно, – но сочетание наглой рожи с вечно разбитыми о чужие морды кулаками оставляло ему крайне маленький кредит доверия. Настолько маленький, что за детство и юность Гэвин вкрай заебался доказывать, что не верблюд. Его обвиняли в любой случившейся на территории школы драке, даже если он в этот день вообще в школу не приходил, а таскал за Эли коробки с частями его очередного научного проекта на очередной научной выставке. Он провел в кабинете директора больше времени, чем вся остальная школа вместе взятая, хотя на самом деле реально Гэвин умышленно провел всего три мордобоя, причем два из них так никогда и не стали достоянием общественности. Но больше всего его бесило то, что, когда наконец-то находились свидетели, просматривались записи камер или прибегали благодарные спасенные, взрослые ублюдки все равно смотрели на него с таким видом, будто ему каким-то образом удалось ускользнуть от справедливого наказания. С возрастом и значком на поясе стало как-то полегче – по крайней мере, теперь налетевший на него на улице патруль, когда Гэвин скручивал нарвавшегося на него грабителя супермаркетов с ориентировки, извинялся почти полчаса и проставился ему отличным пивом, – но одна вещь осталась неизменной. Никто не верил, когда он говорил, что Элайджа Камски его брат, хотя на детских фотках они реально выглядели так, словно фоткались у зеркала. Но идиотка-воспиталка в детском саду для одаренных, сука, детишек, первой посмотревшая на него этим взглядом и укоризненно спросившая "Гэвин, зачем ты врешь, что Элайджа твой брат?", когда он спросил, не видела ли она его брата Эла, его словно прокляла. Она, кстати, потом долго плакала и извинялась, когда пришедший за детьми папашка наорал на нее, на старшую смены, на заведующую и на подвернувшуюся под горячую руку не в меру инициативную родительницу, когда в ответ на его вопрос, где, блядь, его второй ребенок, на него только глазами непонимающе похлопали, но вред уже был нанесен. К тридцати годам, впрочем, это трансформировалось в истекающее ядовитым сарказмом "да, да, а я – брат Элайджи Камски" и тотальное недоверие перестало так его переебывать, став понятным, объяснимым и желаемым результатом. Но даже тут Гэвин ухитрился эпично проебаться, вспомнив про встроенный в сраных андроидов детектор лжи уже после того, как привычно огрызнулся на какую-то подъебку от Хэнка в рамках их обычной утренней перебранки. Да и то не сам, а только когда Коннор влетел в стол, а Ричард выронил стаканчик кофе ему под ноги.