Соль в лёгких

      — Наперегонки? — в глазах Хинаты горит огонь. Он сам — огонь. Рыжий, яркий, бойкий. Обжигающий энтузиазмом и желанием прыгать выше головы. Буквально.              Ойкава хмыкает, складывая руки на груди:              — Руки-ноги коротки, чтобы со мной наперегонки плавать.              Он поглубже вдыхает пропитанный солью и запахом нагретого за день песка воздух, бросая взгляд к горизонту — там солнце уже стремится спрятаться за толщей воды, разливаясь оттенками оранжево-красного на небе. Запрокинув голову, Ойкава зависает на несколько мгновений и снова смотрит на Хинату:              — Ну, что стоишь? Я даю тебе фору.              Хината первым бросается в прибрежные волны, смеётся и зовёт за собой. Ойкава вновь усмехается, неторопливо стягивая футболку и бросая её к вещам Хинаты. Пляж — безлюдный, тихий, удалённый от основного. Хината притащил его сюда после того, как они поели и ещё раз, но уже один на один, покидали через сетку мяч. Подача у Ойкавы до сих пор убийственная, восторг Хинаты и крики «король!» — такие же шумные.              Ойкаве нравится.              Ойкаве вообще нравится, когда им восхищаются. И прозвище «король», такое искренне восхваляющее, тоже нравится. В нём говорит ещё не выросший подросток, требующий безраздельного внимания, аплодисментов и исключительно индивидуального отношения.              — Ну? Ты идёшь?! — кричит Хината. — Иначе уплыву без тебя!              — Куда уплывёшь? — Ойкава ступает в воду, и та облизывает прохладой его пятки и щиколотки. — В Японию?              Он бы не удивился. Хината не то чтобы сильный, но выезжает на сплошном упрямстве. Ойкава знает, как это. У него собственного упрямства — по горло. Только изнутри что-то колет от этих мыслей: по горло, но недостаточно. Отбрасывая мысли об этом вместе с волосами, упавшими на лицо, Ойкава ныряет в волны и появляется на поверхности только, когда почти достигает Хинаты.              — Ого! — восклицает тот. — Ты и правда классно плаваешь!              — Я сам по себе классный, — отмечает Ойкава. Так уверенно, что на подлёте отметает все сомнения в его словах. Хината, судя по горящим глазам и широкой улыбке, не сомневается ни капли.              — Так наперегонки? — повторяет он. У него волосы немного темнеют от воды, липнут к вискам и лбу, но всё равно яркие, огненные, подсвечиваемые закатными солнечными лучами.              — Сразу сдавайся, — Ойкава тоже улыбается — самодовольно и гордо. Плавает он отменно. Мама ему говорила, что он научился плавать раньше, чем ходить. Сначала плавать, потом ходить, а после — играть в волейбол. Сестра всегда прикрывала ладонью рот и хмыкала — говорила, что неправда, что он родился с волейбольным мячом в обнимку.              Хината ныряет первым, а после утягивает за собой Ойкаву, дёргая за лодыжки. Тот от неожиданности уходит под воду с головой, легко отбивается и сам уже хватает за руки, оттягивая ещё дальше от берега.              — Это не наперегонки, коротышка, — показавшись на поверхности, отплёвывается от воды Ойкава. — Если только ты не хочешь сыграть в кто кого быстрее утопит.              — Не хочу, — трясёт головой Хината. — Я ведь только встретил Великого Короля.              Выгибая брови, Ойкава окидывает его взглядом. Хината — забавный с прилизанными волосами, как обычно полный эмоций и такими непонятными мыслями. Скользнув языком по губам, собирая с них солёную влагу, Ойкава медленно сглатывает. Хината теперь не раздражающий первогодка, интересный своими методами и борьбой за место под солнцем. Хината сам стал солнцем. Это одновременно скребёт по рёбрам, потому что Ойкава привык сиять без конкурентов, и вызывает любопытство — такое острое, что справиться с ним невозможно.              — Общаешься ещё с кем-нибудь из ваших?              — Конечно, — Хината сразу же трясёт головой. Откидывается на спину и застывает поверх переливающейся оттенками голубого и розового из-за отражающегося неба водной глади. — Очень хочу их увидеть.              Ойкава склоняет голову к плечу и не может отвести взгляда от поджарого загорелого живота с выступающими внизу, прямо над резинкой шортов острыми костяшками. Они периодически накрываются едва заметными волнами, и это слегка сбивает. Но желание потрогать, обвести пальцами и попробовать на язык навязчиво вбивается в мысли.              — Так вернись и увидься, — бросает Ойкава, с усилием отрывая взгляд от поджарого живота и смотря на расслабленное лицо Хинаты.              — Вернусь, — кивает тот. — Обязательно вернусь! И покажу Кагеяме, что не только он стал сильнее.              Скрыть улыбку у Ойкавы не получается, хотя имя Кагеямы отдаётся неприятным звуком. Юношеские, даже детские обиды не получается выбросить из головы. Уязвлённые гордость и самолюбие дают о себе знать даже сейчас, когда Ойкава всё ещё пример для подражания и образцовой работы над собой.              Всё ещё король.              Они плещутся в волнах ещё немного и выходят на берег, растягиваясь под окончательно разгоревшимся небом на песке. Ойкава жмурится на несколько мгновений и глубоко вдыхает.              — В Мияги тоже были такие закаты, — выдыхает сбоку Хината. — После тайфуна. Помнишь?              Ойкава помнит. И ещё помнит, как любил лежать на мокрой траве прямо в школьной форме, смотреть вверх и не думать о тренировках, о том, что нужно тратить больше времени на них, о том, что есть противники, которые сильнее, а он сам смертельно устал, но никогда не остановится. Просто считать оттенки алого на небе с восхитительно пустой головой. А потом приходил угрюмый Ивайзуми и ругался за то, что холодно и сыро, что Ойкава простудится, что хватит бездельничать, приносил из автомата банку с тёплым чаем и тыкал им в щёку.              Воспоминания отдаются счастливым привкусом на языке, и Ойкава наконец отвечает:              — Помню. Хорошо было.              Тут, на другом конце света, тоже хорошо. И, наверное, чуточку спокойнее. Без мятежных подростковых сомнений, но с уже окрепшими убеждениями и пониманием, как правильно. Ойкаве нравится. Ойкава гордится собой.              — Эй, король, — Хината вдруг оказывается рядом. Слишком рядом, чтобы это можно было игнорировать. Ойкава чувствует его дыхание на щеке и поворачивает голову, едва ли не сталкиваясь носами.              — Что?              — Ты меня с землёй сравняешь, если я сделаю так?              В голосе Хинаты едва ли присутствует вопрос, и уточнить Ойкава не успевает, чувствуя прикосновение к губам. Хината целует коротко, почти целомудренно, сразу отодвигаясь и дёргая уголками рта в немного нервной улыбке:              — Со школы хотелось, — он хрипло смеётся. — Но понял это только сейчас. Тогда просто восхищался. Я согласен с тобой, ты классный.              Ойкава сам притягивает его к себе за затылок, путаясь пальцами во влажных волосах. Целует уже нормально, по-взрослому, вторгаясь языком и сталкиваясь с пылким ответом. Хината наседает без лишней скромности, легко перехватывая инициативу, нависает сверху, поставив ладони по обе стороны от головы Ойкавы.              Тот не против. Ему даже нравится. И до сих пор не даёт покоя покрытый бронзовым загаром живот, который он сразу же трогает, кладя на него ладонь и легонько поглаживая. Хината инстинктивно дёргается, втягивая мышцы, но продолжает целовать, с энтузиазмом демонстрируя приобретённый с годами опыт. Он точно уже не первогодка, больше похожий на ученика начальной школы, бегающий за старшими с сумасшедшими просьбами и предложениями.              — Хочешь сказать, что запал на меня в школе? — спрашивает Ойкава, когда они наконец немного отстраняются друг от друга. Он продолжает скользить кончиками пальцев по животу Хинаты, слегка щекоча, но уверен, что мурашки на смуглых от загара предплечьях вовсе не от этого. Твёрдый и потяжелевший пах Хинаты упирающийся сквозь влажную ткань шортов ему в бедро это только подтверждает.              — Скорее, на то, как ты играешь, — задумчиво откликается Хината. — Всё время хотелось повторить и оказаться по одну сторону сетки. Кагеяма тебе немного завидовал, знаешь?              — Знаю, — кивает Ойкава, спуская руку ещё ниже и обводя те самые косточки, которые не давали ему покоя ещё в воде. — Я ему тоже.              — И я, — соглашается Хината, наваливаясь сильнее. Он утыкается носом в услужливо подставленную шею, касается губами и ведёт поцелуи немного ниже — к ключицам и ямочке между ними.              Хорошо быть талантливым, отвлечённо думает Ойкава. Всё даётся легко, без огромных усилий и постоянного переступания через усталость и планку «выше уже не прыгнешь», прыгать выше и каждый раз чувствовать, что уже на грани, но всё равно рваться вперёд. Ойкава не жалеет ни о чём, но Кагеяме всё равно немного завидует. Он никогда не говорил об этом вслух, ни с кем не делился, но Хинате почему-то вываливает.              Может, потому что они хоть и не по одну сторону сетки, но всё равно на одной стороне. На одной стороне они — старательные и упрямые, не желающие сдаваться, усиленно гробящие здравый смысл перед разумным «хватит», а по другую — одарённый талантом с рождения Кагеяма.              — Он тоже много работал, — говорит Хината, окончательно оказываясь сверху, оседлав бёдра.              — Он работал в другом направлении, — Ойкава усмехается и оттягивает резинку шортов Хинаты, проникая ладонью под них. На Хинате нет белья, и это вызывает улыбку. И возбуждённый член ложится в руку с готовностью. Ойкава проводит большим пальцем по головке, размазывая выступившую влагу, и, довольно заслышав шумный выдох в изгиб плеча, заканчивает мысль: — Врождённые таланты вовсе не избавляют от проблем. Тобио-чан лишнее подтверждение этому.              Подобное он тоже никогда не говорил вслух. Даже с Ивайзуми не обсуждал. А тут с коротышкой из Карасуно, на пляже чужой страны, под маревом закатного солнца говорит те вещи, о которых даже думать не хотел: признание таланта Кагеямы и его работы над собой.              Ойкава прикрывает глаза, чтобы отвлечься, и сам громко вздыхает, чувствуя лёгшую на собственный член руку. Хината не медлит в отличие от него. Двигает ладонью резче и чаще, и Ойкава невольно подстраивается под его темп, а потом тянет за волосы ближе к себе, чтобы снова поцеловать.              Подумать только, что он делает.              Но он не думает.              Возбуждение топит всё рациональное и здравое, а последствий Ойкава не боится. Какие последствия, когда они оба слишком зациклены на волейболе и самосовершенствовании, чтобы придать значение взаимной дрочке со знакомым из прошлого?              Песок под лопатками тёплый и мягкий. От него немного пахнет водорослями и чем-то непередаваемым, особенным, влажным — такой запах всегда на берегу океана. Ойкава с удовольствием втягивает в лёгкие этот аромат, немного выгибаясь в пояснице, двинувшись навстречу ласкающей его руке. Собственная ладонь то невольно подстраивается под быстрый темп Хинаты, то, когда Ойкава берёт себя в руки, медленно скользит вдоль напряжённого ствола члена по всей длине, слегка задерживаясь у чувствительной головки, дразняще касаясь самого кончика пальцами.              Хината хрипло стонет и, кажется, совсем теряется в ощущениях, несдержанно цепляя зубами губы Ойкавы.              — Эй, тише, коротышка, — тихо смеётся тот, придерживая свободной рукой Хинаты у бёдер, чтобы он не толкался так активно и не нарушил все планы.              Но куда там. Хината никого не слушает и, видимо, не собирается, потому что легко ломает решимость Ойкавы, крепко сжимая его запястье и заглушая протестующее бормотание ещё одним поцелуем, теперь сам активно влезая в рот языком и толкаясь им в том же ритме, что и его ладонь скользила по члену Ойкавы.              Это действительно сводит с ума. Немного. Только из-за пустынного пляжа, солёного воздуха и нахлынувших воспоминаний на контрасте с внезапно таким знакомым, но одновременно с этим удивительно другим, не таким, каким Ойкава представлял, Хинатой.              Оргазм прошибает всё тело, заставляя простонать в чужой рот, задыхаясь на несколько секунд от удовольствия и ловя смешанные оттенки красного неба перед глазами. Ойкава осознаёт себя в реальности только, когда слышит щелчок камеры телефона.              Он переводит взгляд на Хинату и несколько секунд внимательно и жадно наблюдает, как тот облизывает перепачканные пальцы, продолжая фотографировать раскинувшегося под ним Ойкаву.              — Тоже отправишь Тобио-чану? — выгибает тот брови, но не препятствует съёмке. Ему стесняться нечего. Пусть Кагеяма сгорает со стыда или от зависти, если вдруг увидит эти снимки.              — Неа, — Хината мотает головой и отбрасывает телефон. Снова проводит языком вдоль пальцев и неожиданно хитро улыбается. На обычно простодушном лице это выглядит удивительно. Он сам по себе удивительный. Чистой воды феномен. Сейчас Ойкава это понимает очень ясно.              — Себе оставлю. Хочу сохранить и запомнить, как ты выглядишь, когда тебе хорошо.              Он продолжает сидеть на бёдрах Ойкавы. С подсохшими и торчащими во все стороны волосами, на фоне сумасшедше красивого неба, полуобнажённый и довольный. Это так безумно, что Ойкава тоже хочет запомнить.              Дёргая уголками губ, он подносит свою тоже перепачканную руку ко рту и пробует кончиком языка на вкус удовольствие Хинаты. Жмурится и морщится одновременно, удовлетворённо хмыкая.              — Надери Тобио-чану зад и за меня тоже, когда придёт время.              Хината перехватывает его за запястье, наклоняясь ближе к лицу, чтобы уверенно пообещать:              — Не сомневайся.