Звездопад

      Гарри не помнит, сколько он выкурил и сколько выпил.       Ментоловый Мальборо, ментоловый Мальборо, три шота с водкой, тонкий Парламент…       Гарри, ты грёбаный лжец. Всё ты помнишь.       Ментоловый Мальборо, — последняя сигарета на дне кармана, чуть надломившаяся, — снова тонкий Парламент, потому что та щедрая девушка с полной пачкой всё ещё стояла у дверей бара и некрасиво курила. Ром с колой и щепотка ненависти к себе.       Гарри помнит слишком много.       Помнит зелёную вспышку и женский крик; окаменевшую от взгляда василиска Гермиону; дно Чёрного озера; пустые, без жизни, тела Сириуса, Седрика, Дамблдора; окровавленных Тонкс и Люпина, Фреда, господи, сколько же их было…       Гарри помнит. И это — слишком много для него.       Раньше он мог найти успокоение на груди, у самого сердца, Джинни. В ней билась и бьётся жизнь, она сама — воплощение пламени: отчаянного, всегда стремящегося вверх, к небу, и такого сильного, словно только Джинни-пламя может по ночам зажигать звёзды. Но она — слишком яркая для него.       Гарри помнит, как гладил её волосы и вспоминал улыбающуюся с колдографии Лили Эванс; помнит, как целовал её губы и чувствовал, что где-то сжимал кулаки Рон; помнит, как смотрел в её глаза и видел, что она хотела чего-то большего, чем скромные тихие вечера в уюте дома и объятия в молчании. От Гарри остался только пепел, а маленькая Уизли только-только расправила пёстрые крылья молодого феникса.       Она слишком яркая для него. И слишком неправильная, недоступная. Она напоминает слишком многое.       Стопка виски, отвратный Пэлл-Мэлл.       Гарри забывает о мёртвом Колине Криви и о моменте возрождения Тёмного Лорда.       Текила с лимоном и солью, Кент, снова Кент, спасибо, что угостили.       Гарри забывает о тошнотворных видениях и унижениях.       Он поднимает голову и видит, что на небе ярко горят звёзды. Значит, Джинни не забыла и этой ночью их зажечь. Значит, не так уж и важен ей был Поттер, коль так быстро забыла про расставание с ним. С Гарри-то всё ясно — от него только пепел остался, он к боли привык, и разрушенные отношения вызывали только тягу к алкоголю. Утопить в себе воспоминания хмелем и ослепнуть от сигаретного дыма — вот, что выбрал Мальчик-который-устал.       Виски, приторный Ричмонд.       Где-то вдалеке жутко воет товарный поезд. Ох, словно с душой в унисон.       Гарри смотрит сухими глазами на небо и не может понять: заунывная, спокойная песня играет в баре или в его голове?.. Впрочем, это не имеет никакого значения, потому что через несколько секунд он уже слышит гудки в трубке, а затем — наконец — голос долбаного Малфоя.       Долбаный Малфой не напоминает ему ни о чём и ни о ком. Его внешность не вызывает в памяти болезненные воспоминания о родителях или друзьях; когда их губы соединяются, ни у кого не сводит челюсть от немой злобы. И только в его отсыревших глазах Гарри видит отражение собственного взгляда — не такого, конечно, разбитого, но…       Малфой — стерильная чистота. Малфой — не яркий, не полный жизни. Малфой — отсутствие цвета.       В нём так легко находить спокойствие.       В близости с ним.       Гарри чувствует приступ тошноты, когда едет в такси, и потому просит у водителя разрешения покурить. Водитель отвечает что-то невнятное, но до его слов Гарри нет никакого дела, потому что зажигалка в трясущихся руках уже вспыхивает ярким пламенем — о, Джинни, это ты? Или твой павший брат? — и дым от стрельнутого Кента выдыхается в распахнутое окно.

***

      Драко не спрашивает, почему Поттер приехал на маггловском транспорте (знает: трансгрессировать в таком состоянии — себе дороже), и не смотрит с презрением на покачивающегося и лохматого Мальчика-который-опять-перебрал (знает: он слишком многое помнит).       Гарри не интересуется, почему Малфой снимает квартиру в маггловском районе (знает: чтобы никто не узнал об их встречах), и не спрашивает разрешения, когда вваливается в тёмный, неприветливый коридор (знает: ему не откажут).       Драко, кажется, рад, что Поттер приходит к нему в таком состоянии — когда он при всём желании не может отдавать отчёта своим действиям. Потому что есть возможность обвинить во всём алкоголь. Потому что подобные рандеву ни к чему не обязывают обоих.       Потому что так им легче забывать обо всём.       Гарри садится на диван и надеется, что Драко будет молчать. Сегодня ему хочется тишины. Обычно они предпочитают болтать о всякой бессмыслице или обмениваться новостями и обсуждать последний просмотренный фильм. Они говорят о чём угодно, чёрт, только не о себе и не о своих переживаниях. Зачем их тревожить, эти переживания? Пусть покоятся на глубине души, как ил на дне озера. И так оба знают, что друг у друга внутри — им баламутить глубины души нет смысла.       Гарри внезапно смеётся. Он вспоминает, как в школе отказал заносчивому Малфою в дружбе.       Господи, кто бы мог подумать, чем в итоге всё обернётся.       Они не любят об этом вспоминать даже когда заходит речь о школьных годах. Да и о Хогвартсе они предпочитают не говорить. Прошлое осталось за спиной, но…       Гарри помнит слишком многое.       Окровавленного Малфоя на полу в уборной, его тяжёлый кашель от горького дыма в Выручай-комнате, измученный взгляд в Астрономической башне…       В нос ударяет знакомый запах. Гарри находит в себе силы хмыкнуть. Драко как всегда.       Поттер предпочитает алкоголь и сигареты, Малфой — травку и секс. Их маленькие слабости, которые помогают забыть обо всём (им в это хочется верить).       Драко садится рядом на диван и пускает клубы дыма, которые Гарри терпеть не может так же, как Малфой ненавидит запах спирта. Но, тем не менее, вместе с удушающим дымом он приносит наполовину пустую бутылку джина и ставит её у своих ног.       На, Поттер, угощайся.       — Ну, давай, скажи что-нибудь едкое, умник, — словно прочитав чужие мысли, говорит Драко.       Гарри почему-то улыбается и тянется к бутылке.       — Ментоловый Мальборо, ментоловый Мальборо, три шота с водкой, тонкий Парламент…       — Что? — без особого интереса спрашивает Драко, откинувший голову на спинку дивана и закрывший глаза.       — Ничего.       Гарри делает глоток. Морщится и вспоминает свой вечер, свой день, всю неделю, месяц… Гарри видит яркий огонь в волосах Джинни и в её глазах; слышит смех уставшей Гермионы и вымученную шутку Рона (они тоже не могут быть больше вместе, и все трое знают — они на грани). Гарри говорит с Невиллом и Полумной, и не понимает значения сказанных ими слов. Гарри слышит голос Кингсли, но не запоминает ни одной фразы.       У Гарри больше нет смысла в жизни, он его, наверное, потерял, когда доставал зажигалку из кармана, чтобы зажечь помятую сигарету. Нет смысла, желаний, стремлений. Нет ничего. После Хогварста и победы над Тёмным Лордом жизнь превратилась в одну сплошную болевую точку, в одну большую открытую рану.       И это слишком много для Гарри.       Он поворачивается к Драко, который, расслабленный, пускает кольца дыма.       Этот Малфой, которому Гарри почти десять лет назад отказал в дружбе, стал его единственным спасением. Припаркой, которую накладывают на рану. И, чёрт, Поттер стал для него тем же.       Гарри смотрит на расслабленного Драко, который так похож на призрака при слабом освещении и окутанный струйками дыма, и, недолго думая, накрывает его губы своими.       Жарко целуя Малфоя, он не обжигается. Заглядывая в серые глаза, он не видит беспокойства или осуждения. Позволяя ему ласкать себя, он чувствует, что всё делает правильно.       Драко отвечает на поцелуй.       — Стопка виски, отвратный Пэлл-Мэлл, — отрываясь от него, пьяно шепчет Гарри, вспоминая всё, что сегодня выпил и выкурил. Потому что где-то в голове, как на сломанной пластинке, играет голос Малфоя: «давай, скажи что-нибудь, умник», «скажи что-нибудь», «скажи»…       Виски, приторный Ричмонд.       — Заткнись, Поттер, — шипит Драко и рассерженно кусает его нижнюю губу.       Текила с лимоном и солью, Кент, снова Кент, спасибо, что угостили.       Поцелуй, поцелуй, укус.       Сжатые в руке волосы, порванная рубашка, тихое ругательство.       Гарри затягивается, пускай и ненавидит травку. Драко делает глоток джина, хоть и терпеть не может алкоголь.       Поттер думает: наверное, когда делаешь то, что не нравится тебе, но нравится партнёру, это сильнее вас связывает. Так ты становишься словно единым с ним. Малфой думает: господи, какой же мерзкий джин, если его не разбавлять.       Гарри снова затягивается и вдруг начинает смеяться. Драко резко дёргается, с ужасом представив, что Поттер научился читать его мысли.       Но Гарри смеётся, как грустный клоун — вынужденно и неестественно. Его смех растворяется в дыме вместе со всеми звуками, а ломаная улыбка расплывается, как и все вещи, когда он снимает очки. Мысли его на долю секунды превращаются в тугой клубок, а затем, после яркой вспышки, приобретают кристальную ясность.       Гарри вдруг находит ответы на все вопросы (и плевать, что он забудет их утром); он чувствует, как его обнимает космос, и видит перед глазами звёзды.       О, Джинни, ты не забыла их сегодня зажечь. Какая ты молодец, Джинни, какая ты умница…       — Не то что ты, Драко, — шепчет Гарри, когда горячие губы Малфоя касаются его шеи, а руки пытаются расстегнуть ремень.       Гарри закрывает глаза и позволяет ему делать всё, что тому захочется. Сейчас он согласен быть податливым в чужих руках.       Драко целует его губы, и Поттер знает, что это правильно. Драко опаляет теплом своего тела, и Поттер знает, что так нужно. Драко обхватывает ловкими и сильными пальцами его член, и Поттер знает, что…       Шумный вдох.       О нет, он уже ничего не знает.       Драко, уткнувшись носом в его шею, с тихими влажными звуками водит по члену Поттера сжатой в кулак рукой.       У Гарри сбивается дыхание, и весь он, полностью, без остатка, отдаётся нарастающему удовольствию. Когда он понимает, что ему мало, что ему хочется больше, он стискивает зубы и сжимает мягкие волосы Драко на затылке, и рассерженно опускает его голову вниз. Тот бьёт его по ноге, шипит «Поттер», но слушается.       Раз звезда, два, три…       Гарри слышит собственный громкий стон, когда чувствует горячий рот Драко, и небо перед глазами вдруг начинает беспокойно двигаться. Краем сознания он понимает, насколько он сейчас уязвимо, почти беспомощно выглядит: расслабленный, пьяный, потный от возбуждения и полностью поглощённый ласками Драко.       Гарри больше ничего не помнит.       Он не вспоминает ни про волшебный мир, ни про боль, которая, как миазмы, пожирает его изнутри, ни про собственные ошибки.       Гарри даже не помнит, как зовут ту девушку, которая зажигает по ночам звёзды. И не плод ли она его фантазий, наряду с тем сказочным небом, которое он видел несколько минут назад?..       Драко с влажным причмокиванием отстраняется от члена, и затем неловко продолжает надрачивать его, пока Гарри, не помня себя, несёт бред о любви и считает несуществующие звёзды.       Секунда, две, три…       Мир вокруг растворяется.       Вдох, стон, вдох…       Больше не остаётся ничего.       Гарри чувствует приближение слабой судороги. Ещё немного, немного…       Секунда, две, три…       В яркой вспышке уничтожается всё.       Больше нет алкоголя в череде бесконечных баров, воспоминаний, ноющей боли у сердца и чьей-то злобы.       Есть только стерильная чистота.       И Драко.       Который снова смеётся над Поттером и его признаниями в несуществующей любви на пьяную голову, и вытирает сперму влажными салфетками.       Гарри пытается восстановить дыхание, наслаждаясь долгожданным освобождением от всего. Утро будет тяжёлым, это он точно знает, и последующий день, и неделя, и месяц… но сейчас ему как никогда хорошо.       Как никогда плевать.       — Я останусь у тебя? — спрашивает он, ложась на диван и устало закрывая глаза.       — Нет, Поттер, вали к дьяволу, — с нескрываемым сарказмом сипло отвечает Драко.       — Спасибо, — из последних сил выдавливает Гарри, чувствуя на плечах тяжёлые руки сна. Ему хочется сопротивляться, ему хочется продлить этот вечер, который помог забыть обо всём, хочется насладиться тишиной в сердце и голове, но...       Бесполезно.       Драко молча ложится рядом и накрывает его и себя пледом.       Этой ночью они не увидят падающих звёзд за окном.