Метанойя

Детектив — это спаситель убийцы. Представь себе, что Иисус гоняется за тобой, пытаясь поймать тебя и спасти твою душу. Что он не просто пассивный и терпеливый Бог, а въедливая и агрессивная ищейка. Чак Паланик "Колыбельная"

- Я ведь знаю, что он Кира, - Эл говорит это себе уже в сотый, кажется, раз и роняет голову на сцепленные руки. - А доказать это никак не могу. Его мысли вновь ходят по кругу. Он растирает все еще припухшее от наручников запястье, надеясь, что боль натолкнет его на свежую мысль, но этого не происходит. Дверь открывается почти беззвучно. Элу не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. - Как Лайт? - спрашивает небрежно, но дыхание все же задерживает, как всегда готовясь к худшему. - Спит, - бурчит Ватари. - Не уверен, насколько вся эта твоя затея разумна. Круглосуточное наблюдение должно таким и оставаться. Нельзя просто снять с себя наручники и сбежать, потому что тебе, видите ли, захотелось поработать одному. А если он все же проснется? А если сила Киры проявляется прямо сейчас? Эл мотает головой. В глубине души он признает правоту Ватари, но все же защищается: - Во-первых, он не должен проснуться: в его чае было снотворное - не слишком сильное, но все же обеспечивающее три часа непрерывного сна. Дальше: я делаю такое впервые и повторять не планирую. Ну и... эта передышка мне просто необходима. Находясь к нему так близко двадцать четыре часа в сутки, я не могу перестать думать об одном. Сколько бы я не моделировал возможные версии развития ситуации, все варианты заканчиваются одинаково: рано или поздно Лайт возвращает себе силу Киры. И убивает меня. Слова эти звучат просто и страшно, гулко отдаваясь эхом в пустой комнате. Ватари поневоле вздрагивает. - Он ведь Кира, или, по крайней мере, был Кирой. - продолжает Эл. - и снова станет им при первой же возможности. Но как же мне доказать это остальным? - Уверен ли ты, что задаешь правильный вопрос? - ровным голосом интересуется Ватари, и Эл весь напрягается, мгновенно оживая. - А какой вопрос мне стоит задать? - говорит Эл. Это он самому себе говорит. Словно он вернулся в Вамми и снова учится ставить перед собой задания, что несоизмеримо сложнее, чем выполнять задания уже готовые. Его пульс мгновенно ускоряется, а глаза широко распахиваются. Ватари вручает ему специально припасенный для таких случаев леденец и скрывается в дверях. Аудитория Элу не нужна. Он грызет леденец и вслух рассуждает: - Возможно, мне не стоит беспокоиться о процентах и доказательствах, которые удовлетворили бы других членов нашей группы? Если я знаю - и неважно, на чем базируется мое знание - что Лайт является Кирой, и что он представляет опасность для меня и для других людей, если знаю, что, вернув себе силу Киры, он продолжит преступную деятельность, то почему бы мне не остановить его самому? Одно убийство - и дело будет закрыто. Да, мне придется переступить через себя: во-первых, забыть о том, что Лайт - мой друг, и, во-вторых, принять то, что ради общего блага я готов нарушить правила, за соблюдением которых я слежу, стать как бы вне их. Принять, что мне придется уподобиться... Нет! Проговаривание помогает. Оно отделяет слова от него самого и дает возможность отстраненно их оценить. Вот и сейчас, прислушиваясь к себе, он понимает, насколько неправильно звучит. Это методы Киры, не его: используй их Эл, и сотрется разделяющая их фундаментальная разница. Думать, думать дальше! Он снова вспоминает о их дружбе, и тут его осеняет. - Какая разница?! - триумфально выкрикивает Эл. После долгих раздумий он все же нашел ответ. - Нет никакого смысла в том, чтобы пытаться доказать Лайтову вину. Здесь и сейчас он - чистый лист, человек, еще не сделавший выбора, без сил Киры, и, кажется, даже без воспоминаний о времени, когда он обладал этими силами. С ним еще можно говорить, за него можно бороться. И даже... Он захлебывается воздухом, сам пораженный своей смелостью: - И даже если Лайт вновь станет Кирой, это ничего не меняет. Все это время меня интересовали жизни других людей, но до жизни самого Киры мне не было дела. Но ведь это неправильно: даже Кире всегда остается шанс на покаяние, право на которое должно, просто обязано быть у каждого. Остается метанойя. А ведь сколько бы Эл не вытеснял мысли об этом на задворки сознания, он верит в метанойю. - Итак, решено: меня будет волновать не то, как доказать остальным, что Лайт виновен, но скорее - способен ли он раскаяться. ...Но не боюсь ли я, что произойдет обратное: что это Лайту удастся убедить меня в неправильности выбранного пути? И сам отвечает: - Нет, такого произойти не должно. Я не буду манихействовать и признавать позиции, которые мы защищаем, равнозначными: я прав, Лайт - нет. Лайтом всегда движет логика, а значит, и его собственная жизнь не станет исключением: он может и должен понять свою неправоту. Новая идея выталкивает его на абсолютно другое, непривычное ему поле - поле этики. Милль, Бентам, Левинас, святой Августин: перед его глазами на невероятной скорости пролетают сотни читанных раньше страниц. Осмыслить, синтезировать, понять все это! И поскорее, пока еще остается время. Пока Лайт все еще спит. Неслышно ступая, Эл возвращается в их общую комнату. Ожидающий там Ватари защелкивает на его запястье наручник и, одобрительно кивнув, уходит. Обессилев, Эл валится на кровать. Как бы они не стремились держаться друг от друга подальше, как бы не грозились заснуть на разных краях постели, просыпаются они неизменно рядом, с накрепко сцепленными руками. Лайт не должен чувствовать, что что-то изменилось, и потому Эл тянется к нему, крепко зажимая руку в своей. - Я снова одержу над тобой победу, Лайт. - еле слышно шепчет он, будто скрепляя обещание. Он снова чувствует прилив адреналина, как на теннисном матче, как в свой первый день в университете, как в то время, когда он держал Лайта в заточении и пытался выбить из него признание. А еще - чувствует, как несомненно спящий Лайт легко сжимает его ладонь в ответ.