Patrick's American Stories

      В последнее время я повышаю дозу ксанакса. Я все чаще начинаю замечать, что вокруг меня крутятся одни идиоты, которые постоянно хотят свести меня с ума.       В наушниках играет Whitney Houston «So Emotional». От шикарного голоса Уитни и ритмичной мелодии, я невольно расслабляюсь, совершенно забывая, что нахожусь на работе. Передо мной лежит чистый лист, и я не могу побороть себя, чтобы не испортить его. Я достаю свою любимую перьевую ручку. Я безумно люблю ее. Однажды я выколол ею глаза старухе, заметившей, что я избиваю бездомного в темном переулке. Она хотела вызвать копов, но я быстро среагировал. Мне жаль ее, но, как говорится, любопытство и сгубило кошку.       Я плавными движениями переношу образы из своей головы на белоснежный кусочек бумаги. Иногда мне становится очень жаль, что я не могу показать свои рисунки моим коллегам. Они ведь даже не знают, какой талант скрывается у их лучшего вице-президента — Патрика Бэйтмана.       Несмотря на громкую музыку, я все же слышу стук в дверь. — Войдите, — отвечаю я и ставлю песню на паузу, уже чувствуя подступающий комок гнева, ведь я ненавижу, когда меня отрывают от музыки. Особенно на начале припева.       Я знаю, что это снова она. Только она может постучать в дверь ровно три раза. — Привет, Патрик, — в кабинет заходит Джин, и, как всегда, глупо улыбается мне.       Я знаю, что она хочет меня, как и любая другая телка, у которой есть глаза. Но она точно не в моем вкусе. Тем более, что мы еще и работаем в одной компании.       Я с трудом улыбаюсь и отвечаю: — Привет. Что такое?       После того, как я сделал ей замечание по поводу ее внешнего вида, она наконец начала носить юбки. Однако у нее все равно нет никакого вкуса в выборе одежды, что меня сильно огорчает, ведь она моя секретарша. — Я… — она смущается и опускает свой взгляд в пол.       Я чувствую непреодолимое желание срезать ее миловидное лицо и приклеить его к моему чистому, ещё не тронутому листу. Я кидаю задумчивый взгляд на стоящий в органайзере канцелярский нож, потом бегло осматриваю свой кабинет в поисках идеального места для моей будущей картины.       — Я пришла напомнить вам, что у вас назначена встреча на семь часов...в «ТДК».       Вот. О чем я и говорил. Все постоянно хотят свести меня с ума. Своими бесполезными встречами в низкосортных ресторанчиках. Когда я уже смогу нормально поужинать в «Дорсии»? Я сжимаю ладонь с такой силой, что ручка в моих руках издает предсмертный треск. — Скажи этим уродам, чтобы шли на хуй. Я не иду. — Но, они сказали... — начинает запинаться Джин, даже не слушая, что я ей говорю. — Джин, — пытаюсь сохранить самообладание и свою дежурную улыбку. — Передай всем, что сегодня я точно не смогу прийти… — я начинаю придумывать достойное оправдание и наконец нахожу самое подходящее, — Мне нужно…сдать видеокассеты…Сегодня последний день. Я правда не могу. — Ох… — она растерянно смотрит на меня.       Что? Что вызвало в ней такую реакцию? Меня охватывает беспокойство. Я нервно поправляю прическу, думая, что дело в ней. Как сложно быть нормальным человеком. Идеальным. Патриком Бэйтманом, которого все знают. — Хорошо. Я передам, — она снова улыбается мне.       Я думаю, что на стене, возле дивана ее освежеванное тело будет смотреться очень эстетично. А ее лицо можно поставить в рамку на рабочий стол. Я думаю над цветом рамки. Сегодня она накрасилась темно-фиолетовыми тенями. Не самый подходящий оттенок для повседневного рабочего макияжа.   — Ну… — она указывает на дверь, — Вам нужно что-нибудь? Или... — Тебе лучше сменить цвет теней на более светлые и пастельные оттенки. — А...Хорошо, — смущенно отвечает Джин, кажется, не собираясь уходить. — Можешь идти, — коротко отвечаю я, уже через мгновение забывая про ее существование, и снова возвращаюсь к рисованию.       Через пару минут я отрываю сосредоточенный взгляд от почему-то исцарапанного и запачканного кровью листа, хотя я точно помню, что ничего странного с ним не делал.       Вдруг я вспоминаю, что забыл убрать в холодильник огромные груди какой-то модели. Наверняка они испортятся до вечера, а я планировал сделать из них жаркое с душистым тимьяном и черным перцем. Я начинаю успокаивать себя, говорить себе: «да черт с этими тухлыми дойками». Я могу купить свежих, если мне будет это нужно. Однако...я не помню, с чего решил приготовить что-то сам, ведь я никогда не умел готовить.       Неожиданно, лоб покрывается испариной. Я чувствую, как в кабинете становится невыносимо душно. Мне ведь теперь придется выбрасывать протухшее мясо. А я собирался пересмотреть «Двойное тело» в стотысячный раз. Я начинаю вспоминать моменты из фильма. Дрожащей рукой я тянусь к лежащему в столе ксанаксу, представляя, как я расслабленно лежу и дрочу, пока на экране моего плазменного телевизора Toshiba девушку жестко ебут электродрелью. Я проглатываю две таблетки и осушаю стакан минеральной воды «Сан-Пеллегрино» комнатной температуры, потом перевожу взгляд на дверь кабинета. Я злюсь, потому что сижу в своем гребанном офисе и страдаю херней. А мог бы сейчас заниматься более увлекательными делами. Я резко встаю изо стола. Во мне клокочет ненависть к P&P. Мне противны мои коллеги по работе. Мне противен этот, блять, душный кабинет. Какого хера никто не отмыл кровь на стене?! Я просто. Хочу. Домой.       Мой гнев проходит также быстро, как и пришел в тот момент, когда я думаю, что невинное лицо Джин, переполненное ужасом будет отлично смотреться у меня над кроватью.