Гранж

      — Всего одна ночь, — повторяет Кит, откидывая со лба мокрые волосы. С него течёт, куртка на локте разодрана, скула и висок в запёкшейся крови. — Пожалуйста, Джеймс. Я могу заплатить.       Джеймс сглатывает.       Он так надеялся, что всё прошло. Что его новая жизнь обойдётся без этого человека. Что он сам без него обойдётся, выкинет из памяти вместе с другими увлечениями прошлого.       Если бы всё было так легко.       — Идём, — он старается говорить как можно недовольнее, — у меня есть матрас в гараже, можешь остаться там.       — Спасибо, — тихо отвечает Кит, и это худшее, что он может сделать. Потому что бесконечные колкости вынести проще, чем усталость и недоверчивую благодарность. Слишком легко представить, что он оказался здесь не только из-за плохой погоды. Что Джеймс ему всё ещё нужен. Что у них могло бы получиться…       Ничего не могло получиться, — твёрдо говорит себе Джеймс, вынимая из пакета с вещами для благотворительности подаренную тётушками уродливую пижаму и вытаскивая из аптечки антисептик и пластырь. — Только одна ночь. Если он схватил пневмонию, я вызову ему врача и отправлю в больницу. Я за него не отвечаю. Он просто…       …он просто сидит на полу, с шипением обдирая с лица кровавую корку, и Джеймс отводит его руку.       — Дай, я. Не лезь, заразу занесёшь.       Кит на него не смотрит, но и не сопротивляется. В его случае это почти «хорошо, делай что хочешь». «Делай что хочешь» и «пошёл на хер» — самое частое, что Джеймс от него слышал. Как он вообще ухитрился в такое влюбиться?       Молчаливо бесясь на придури судьбы, Джеймс промывает глубокие ссадины и запрещает себе спрашивать, откуда они взялись и что Кит делает в этом районе Манчестера и заодно в самом Манчестере. Всё равно. Абсолютно, бесконечно насрать. Завтра Кит заберёт свой байк и уедет на нём в дождливое прошлое, где они целовались в подворотнях, пили дешёвое пиво с привкусом бензина и трахались где попало. В то прошлое, где однажды утром Джеймс проснулся один, без единой догадки, что случилось.       Всё кончилось. Отболело. Или ещё отболит.       — Прости, — говорит Кит, пока Джеймс целится пластырем ему в скулу. Замызганная лампа на стене не даёт достаточно света, уже полгода не доходят руки поменять. — Что я так…       — Ничего, — легко отвечает Джеймс. — Я так и понял, что тебе нечего было сказать.       Кит ловит его руку и прижимает к щеке.       Блядь.       Блядь, блядь, блядь.       — Когане, — сипло просит Джеймс, — не надо. Я знал, что однажды всё так и закончится. Ты… такой человек. Я другой. Мы не могли сойтись. У нас бы ничего не вышло. Ты…       Кит целует его в запястье — над ремешком новых дорогих часов. Опускает свои блядские длинные ресницы. Уголок губ дёргается в улыбке.       Нет, — говорит себе Джеймс.       — Да, — говорит Кит, когда Джеймс валит его на матрас. Грязного, мокрого, перемёрзшего, — и сам становится таким же. — Да, Джеймс, пожалуйста…       Нет, — повторяет себе Джеймс, толкаясь членом ему между бёдер, — я не возьму его к себе в постель. Пусть спит здесь.       Если он хоть раз увидит, как неприступный Кит Когане потягивается в лучах солнца в его спальне, он просто сломается.       Поэтому он спускает на матрас, задыхаясь от любви, в которой ни за что не признается, и позволяет себе уткнуться Киту в волосы. Всего один раз — больше не нужно. Больше он просто не вынесет.       Кит мажет губами по виску, и это самое большое проявление нежности, какое ему доступно.       Нет, — думает Джеймс. — Нет, только не он.       В новой жизни Джеймса есть сколько угодно нежности, «доброе утро» и «доброй ночи», поцелуи — он обожает поцелуи, — сон в одной постели и стабильное будущее. У него есть работа и скоро будет своя семья.       Даже когда всего этого ещё не было, он смирился, что Кита Когане у него не будет.       Поднявшись, он ещё раз брызгает Киту в лицо антисептиком, наклеивает грёбаный пластырь и молча уходит к себе.       Завтра он должен быть на работе к семи тридцати, улыбчивый, внимательный, аккуратный и отдохнувший.       Но вместо того, чтобы спать, он лежит в своей мягкой сухой постели, закусив невидимый след поцелуя на запястье, и дрочит, пока яйца не начинают болеть.       Грёбаный Кит Когане, которого у него никогда не будет.

***

      Боль в яйцах проходит к утру. Боль в груди никуда не девается.       Выметайся, — думает Джеймс, вдевая запонки в тугие петли, — выметайся из моей жизни, Когане.       Когане готов выметаться — пристёгивает рюкзак к мотоциклу. Тому же самому мотоциклу, на котором они мотались по пригородам Ливерпуля.       Боль становится сильнее. Едва бросив взгляд на Кита и аккуратно развешанную на перилах пижаму, Джеймс сбегает по ступенькам и вытаскивает из-под навеса велосипед.       — Велик? Ты серьёзно?       — Знаешь, что? — Джеймс показывает ему средний палец.       Кит заливается смехом, и это ещё хуже. Хуже, чем всё остальное, чем то, что ночью Джеймс ему чуть не вставил, хуже, чем то, что едва не разрыдался у него на груди, когда кончил, и хуже, чем год страданий от несчастной любви и ещё год попыток о них забыть.       — Знаю. — Кит средним пальцем показывает ему на свой байк. — Подбросить?       Нет, — говорит себе Джеймс. — Нет. Подбрось себя повыше, чтобы провалиться поглубже в ад.       — Ты не проедешь. Центр перекопан. Даже велодорожки. Я вместо десяти минут теперь двадцать тащусь.       Кит ухмыляется, будто это вызов, и показывает на байк снова. Теперь кивком.       Садясь у него за спиной, Джеймс клянётся, что не будет совать руки ему под куртку, и нарушает клятву на первом же крутом повороте.       Порядочные люди перестают гонять как бешеные после двадцати; Когане гонит так, будто с цепи сорвался. В его случае после двадцати, похоже, стало только хуже. Длинную пробку перед светофором он прошивает насквозь, ни разу не притормозив, и Джеймс вспоминает, каково это — бояться, что сбреешь колено о борт автобуса.       — Миллиметровщик сраный! — орёт Джеймс — и внутри теплеет. Он так старательно заставлял себя забыть всё хорошее и почаще вспоминать о плохом. Но хорошего было больше. Намного, намного больше. — Чтобы я ещё раз!..       Когане глухо смеётся и даёт по газам на жёлтый.       Гонка по тротуарам и велосипедным дорожкам по ощущениям тянется целую вечность — а на деле семь минут.       Семь минут спустя Джеймс на подкашивающихся ногах заходит в кафе. Ина на месте — прогревает кофемашину.       — Привет, Ви не выйдет сегодня. Болеет.       — Твою мать, — вместо «доброе утро» говорит Джеймс. — И на подмену никого?       Ина пожимает плечами.       — Проблемы, Гриффин? — спрашивает Кит.       Что он вообще здесь делает?       — Когане, — начинает Джеймс, готовый вывалить на него все соображения по поводу помощи от тех, кто без объяснений сваливает на два года, но Ина успевает раньше:       — Официантка заболела, зашьёмся.       — Я могу помочь.       Джеймс хмурится.       — Ты хоть знаешь, что делать надо?       Кит пожимает плечами:       — Я подрабатывал официантом. Разберусь. За один день вы вряд ли разоритесь, даже если я налью кофе не в тот стакан.       Джеймс закрывает глаза.       Всего один день, — повторяет он. — Один грёбаный день, после которого Когане заберёт деньги за полсмены и треть чаевых и в очередной раз свалит из его жизни — теперь навсегда. Никаких перепихов в гараже, никаких поездок на мотоцикле в обнимку, никаких задушевных разговоров… ничего больше не будет.       — Ина, покажи ему, где что. До открытия успеешь.       — Будет сделано, шеф, — смеётся она и протягивает Киту фартук. — Ты где куртку порвал?       — С байка наебнулся.       — Вау, а покажешь? Байк, а не как наебнулся.       — У вас тут есть перекуры?       — Иногда.       — Покажу.       Джеймсу очень хочется его заткнуть. Вбить губку для мытья стаканов поглубже ему в рот и для надёжности зафиксировать скотчем в пару оборотов.       Думал, ушло всё, но на деле — будто Кит уехал только вчера. Будто не было никаких двух лет, и он всё так же сыплет улыбками, завоёвывая сердца, пока Джеймс чувствует себя ревнивой сучкой. Всё вернулось — вернее, никуда и не уходило. Всегда жило на подкорке и ждало своего часа.       Но он уедет. Никуда не денется. Сегодня им с Иной нужна лишняя пара рук. Любых. И отлично, если даже на этот один день Ине не придётся жертвовать своим комфортом. Ей не очень-то просто сходиться с людьми.       Может, за это Джеймс её и любит.

***

      К ночи пробки в центре наконец рассасываются. В отличие от страданий Джеймса.       Как всегда сосредоточенная, Ина смотрит на дорогу и что-то беззвучно повторяет. Может, слова новой песни, про которую пока ничего не говорит и запрещает спрашивать.       Обычно Джеймс всю дорогу не сводит взгляда с её лица — но сегодня то и дело отвлекается на боковое зеркало. В мокром стекле прыгает отражение Кита, который едет за ними.       — Он же твой бывший? — спрашивает Ина, как всегда внезапная в своих заключениях — и как всегда она права. Почему она не детективом работает? — Тот, который исчез.       Джеймс смотрит в её безмятежное лицо. Она не злится. Вообще никогда.       — Да, — сглотнув, говорит он и ослабляет галстук.       Ина включает кондиционер.       — Хороший.       Последнее, что бы Джеймс мог сказать про Кита Когане.       — Что он планирует делать? Если нигде не работает, давай его возьмём?       — В… в каком плане?       Она смотрит весело, и Джеймс понимает, что спалился с потрохами.       — Как официанта. Но ты можешь как-нибудь ещё, если хочешь.       Из неприятной ситуация с Когане становится критической.       — Ина, — напоминает Джеймс и снимает галстук вовсе. Его начинает потряхивать. — Мы собираемся пожениться.       — Ну и что? Ты разве не би?       Бросив быстрый взгляд в боковое зеркало, Джеймс пытается побороть панику.       — А ты как же?!       — Из нас двоих ты ревнивая сучка, — повторяет она его слова и смеётся, а потом высовывает руку в окно, показывая Киту, что пора повернуть. — Меня всё устраивает.       — Ина!       — Что? Он выглядит как человек, с которым не страшно возвращаться домой по ночам. У нас всё равно полно места в гараже.       — Он… это он тебя попросил?!       — Нет, он бы не стал. — Пока открывается въезд во двор, Ина задумчиво смотрит на дворники. — Я видела, как ты на него смотришь. Если хочешь за мной спрятаться и сказать, что теперь занят, то так не получится.       — Ина, я не собирался… — Раньше, чем договорит, он понимает, что опять пытается её обмануть. Конечно, он собирался. — Прости.       — Ты ничего не сделал, чтобы извиняться. — Загнав машину под навес, она целует Джеймса в лоб и закрывает ворота, когда заезжает Кит. — Я закажу пиццу.       — Ина отличная, — говорит Кит, заглушив мотор. — Рад за тебя. Ты о такой девушке и мечтал.       Джеймс не думал, что боль может стать сильнее, но она может.       Конечно, Когане свалил просто так. А мозг своими мечтами о женитьбе совсем не Джеймс ему парил. Остепениться, продолжить дело отца, передать своему сыну.       Только вот Киту в его будущем места не было, и Кит всегда это понимал, пусть и не говорил ничего. Лучше бы, может, сказал.       — Тебе есть, куда ехать? — спрашивает Джеймс, и нечто маленькое и гадкое внутри надеется, что некуда. Что Кит останется здесь навсегда. Неизвестно, на каких правах, и неизвестно, зачем. И во время тайных перепихов в гараже Джеймс снова ничего ему не скажет.       Кит предсказуемо качает головой.       — Найду что-нибудь.       — Ви теперь неизвестно когда выйдет. Если хочешь подзаработать… Ина права — полно места в гараже, и вы с ней сработались, похоже.       — Скажи, если это только вежливость, — просит Кит, и эта незнакомая мягкость в его взгляде тянет Джеймса на дно.       Ты мне нужен, — думает Джеймс. — На сколько бы ты ни остался.       — Не только. Ты бы здорово мне помог.       — Надоест быть гостеприимным хозяином — скажи, — хмыкает Кит и снимает с мотоцикла рюкзак, а с перил — отсыревшую пижаму.       Джеймс взлетает на второй этаж, чтобы достать ему новую.