Шепот Вдовьего Моря

Первая ночь зимы выдалась холодной, что никого не удивило. От холода Проводов можно было укрыться в княжеском замке, где каждого горожанина ждал стол и кров на одну эту священную ночь. Там же выступали приглашенные менестрели, а бродячие артисты развлекали народ: давно миновало время, когда в эту ночь всем наказывалось сидеть по домам. Старики, впрочем, предпочитали провести Проводы в собственном доме либо у очага в трактире, куда стекалась на праздник детвора, чтобы послушать сказки. Любая одинокая старая женщина могла стать на эту ночь бабушкой целой стайки озорников, для которых почтенней отца, матери и господина был лишь тот, кто знает тысячу волшебных историй. Путникам тоже находилось место у огня, поэтому никто не удивился, когда в украшенный лентами и пропахший хмелем зал «Враньего пера» ступил очередной незнакомец. Разве что он не остался в самом темном углу в одиночестве хлебать щедро наливаемый хозяином эль, а прошел ближе к свету, найдя себе место в кругу слушающих и рассказывающих истории. — И когда пришло время Королю Драконов совершить свой последний полет, прекрасная Лаилле была с ним. Вместе они вознеслись к солнцу и заняли место на небесном склоне россыпью звезд. Покорившая сердце Дракона навсегда осталась с ним, — закончила одна из пожилых женщин, обратив беззубую улыбку к огню. — А теперь про эльфов! — воскликнул кто-то из малышни. — Нет, я хочу про гномов! — А я хочу послушать, как князь сражался с троллями, — шестилетний мальчишка вскочил на ноги, подбоченился, обнажив невидимый меч, — как они окружили его, а он сделал так, а потом вот так, и… — Пусть теперь кто-нибудь из гостей расскажет сказку, — улыбнулся трактирщик, подкинув озорнику сладкий пряник. Мальчишка поймал угощение и послушно юркнул на лавку. — Да, — вдруг оживилась старая Линн, отвлекшись от очага. Взгляд ее скользнул по лицам собравшихся и замер, встретившись с чужим. Линн узловатым пальцем подманила чужака ближе, — вот ты, подай-ка старушке кружечку, а потом расскажи… много сказок-то знаешь? Незнакомец на удивление послушно приблизился, вложил в руки старухи деревянную кружку и придержал, пока женщина сделала глоток. Линн кивнула ему благодарно и, потянув за край черного плаща, удержала подле себя. Он был высок и прятал лицо в тени капюшона. — Я знаю много историй, — отозвался чужак, садясь рядом с женщиной, в почти опасной близи от пламени, — про что хотите послушать, про то и расскажу. — А расскажи про Колдуна из Безмолвного Леса, — с хитрецой прищурилась старая Линн, и на миг, когда незнакомец поднял голову, сверкнула почти сверхъестественная зелень глаз. — Ладно, — выдохнул мужчина. Свет лишь на миг озарил его бледное, лишенное красок жизни лицо, аккуратную черную бороду. Чужак быстро поправил капюшон и начал рассказывать.

***

Много столетий назад, когда цепи в краю рабов еще не успели покрыться ржавчиной, а чудовища не скрылись во тьме, жил ученик колдуна. Пришедший из-за моря, выменявший рабские цепи на тяжесть в сердце, он был послушен воле учителя и выполнял все, что ему поручали: перетирал травы, сметал пыль с драгоценных книг, кормил почтовых птиц, готовил еду своему учителю. Взамен колдун обучал его своему искусству. Так прошло много лет, на протяжении которых юноша узнал, как лечить раны, как подчинить разум зверя, как одним лишь желанием сердца возвести дом из куска скалы. Только одно было ему недоступно, то, чего ученик колдуна желал больше всего на свете… Прошло еще несколько лет, и старый колдун умер, а ученик занял его место. Он унаследовал башню, полную старых книг, артефакты и заклинания… и службу королю, обделенному разумом. Не понимающий сути древних сил, венценосец каждый день требовал от придворного чародея бессмысленных чудес: говорящих птиц, танцующих огненных дев, призрак сахарного дракона. Изнывая от скуки, ставший колдуном исполнял желания господина, а по ночам запирался в башне и заново перебирал книги, тщетно пытаясь отыскать путь к подчинению самой смерти. Но однажды король развязал войну, и требования его к своему чародею изменились: теперь он желал не безобидных чудес, но кровожадных тварей в свое подчинение. Колдун, озабоченный своим горем, подчинился, и по окрестным землям прошлась орда чудовищ, сплетенных из тени и ярости. Впитавшие боль и злость своего творца, они не щадили никого, и на месте сгоревших деревень и городов пророс ядовитый лес. Этот лес рос не по дням, а по часам, поглощая не только земли врага, но уже и подвластные собственному королю поселения. Люди, заключенные в плен колдовства, быстро лишались разума и обращались лишь в подобие прежних себя, в тени, населявшие безжизненный темный лес — вскоре он подступил к воротам королевского замка. Тогда король понял, что сотворил с его позволения чародей. В ужасе и отчаянии он повелел казнить мага… чародей, разумеется, не дал лишить себя жизни. Призванные им твари растерзали и короля, и тех слуг, что еще не пытались бежать. Так замок посреди леса, всегда затянутого мраком, стал принадлежать колдуну. Поскольку нового хозяина не интересовали завоевания, лес почти перестал расти, поглощая лишь брошенные людьми деревеньки у самой своей границы. Темных же тварей колдун изгнал за ворота и запечатал замок так, чтобы никто и ничто не могло помешать в его изысканиях. И спустя много лет маг отыскал ответ на свой вопрос: силу, что была ему так желанна, могло даровать лишь сердце того, кто приложил руку к созданию их мира. Поиски увели мага далеко от ставшего ему домом леса, в край, в который сам он никогда не желал вернуться… среди пустыни, которую он преодолел годы назад, чародей прошел вновь, чтобы отыскать окаменевшего, почти ставшего частью песка, бога… который, к тому же, оказался давно лишен сердца. Но даже бессердечному существу ведомо страдание, и вскоре маг обрел знание, как подчинить себе силу творцов. Собрав все необходимое, чародей совершил ритуал. Принеся жертвы, исчерпав почти все свои силы, он сорвал с небосвода звезды и, обратив их сияние человеческой плотью, призвал божество. Оно обладало телом женщины и разумом зверя, и когда маг вырезал сердце из груди этого существа, понял, что не сможет подчинить себе всю его силу. Тогда он сотворил заклинание, чтобы связать падшую богиню, привязать ее жизнь к своей и пить от ее могущества, пока не замрет Хаос за гранью мира. Но в момент высшего его торжества, маг был повержен. Другие боги, наблюдавшие это злодеяние, одарили его проклятием: отныне, пусть жизнь его стала вечной, маг не был хозяином собственному разуму, и половиной его вечных дней должно было владеть чудовище, не ведавшее иных желаний, кроме вечного голода. Колдун посмеялся над проклятьем, оно не показалось ему достойной расплатой, ведь отныне подвластное его силе едва ли знало предел. Но уже спустя несколько часов, когда забрезжил рассвет, разум заволокло пеленой, тело обрело иные очертания… как во сне маг наблюдал за тем, что творил порожденный магией монстр. И смерть каждого, кто попадался на пути голодному зверю, заточенный в собственном разуме колдун испытывал как свою собственную. Тогда, едва вновь обретя над собой контроль, он в ужасе бежал в свой замок посреди мрачного леса… и, как и рассказывали тысячи сказок, сложенных после, все, к чему прикасался отныне маг, умирало. Так и по сей день он жив, заточенный в своем проклятье, посреди Безмолвного Леса.

***

— Бу! — вытянув руки перед собой, маг качнулся вперед, и детвора испуганно отпрянула. Чужак рассмеялся, и волшебство сотворенной истории стало меркнуть. Кто-то в углу беззлобно выругался, дети зашептались, собираясь запомнить эту новую версию старой сказки, которую, впрочем, уже к утру каждый расскажет по-своему. Трактирщик протянул рассказчику полную кружку, и чужак выпил. Руки его тоже были бледны, длинные тонкие пальцы не могли принадлежать крестьянину. — Пойду я домой, — вздохнула Линн, не без труда поднимаясь на ноги. Даже под слоями воздушных шалей, она оставалась маленькой и хрупкой. Незнакомец протянул ей руку для опоры, и старушка с готовностью сжала его ладонь на удивление цепко, — проводи-ка меня, добрый человек. Чужак кивнул и поправил капюшон. Уже на улице, когда под ноги колдуну застелились тени, Линн рассмеялась с весельем ребенка. — Ну и представление же ты там устроил, — выдохнула она, — и руками махал, и то ли не шипел даже… все совсем как я запомнила. — Угодил тебе, значит? — Старухе легко угодить… А ведь я хотела тебя поблагодарить. Тот кувшин молока, над которым ты пошептал, помнишь? Его матушка моя тогда выпила и уже на утро была здорова. Она мне сестричек родила. Видал шебутного мальчишку? Внучок-то мой, считай. А ты говоришь: злобный колдун, сама тьма, бояться-да-прятаться. Тьфу! — Ведь так и есть, Линн. Посмотри: в прошлый раз, когда ты меня видела, сама была как твой внучек, шебутная девчонка. Нагрузила незнакомца ворохом ленточек да болтала обо всем… а теперь вот. Я все тот же, а тебе… я ведь почему пришел, тебе зиму не пережить. — Тоже мне горе! Я свое пожила. А ты… ты, конечно, веришь, что твоя сказка закончилась, чудовище заперто и страдать ему вечно. Но знаешь что, злой колдун? Сказка никогда не кончается, никогда! — распалившись, старушка повысила голос, взмахом руки отогнала подобравшуюся близко тень, осмелев, сбила капюшон с головы своего спутника и лукавым поцелуем коснулась его щеки. — Видишь, пока жива осталась, — усмехнулась она, — а ты, чего бы ни сотворил по глупости, давно расплатился. Ты сказку про древнего злодея рассказывал, понимаешь? «Когда чудовища еще не скрылись во тьме». А твоя-то еще и не начиналась. — Ну все, Линн, пришли, иди в дом, — отмахнулся колдун. Снежинки кружились вокруг, влагой стекали за шиворот, таяли на длинных, цвета воронова крыла, волосах и коже. Старушка напоследок обняла его, потом юркнула за скрипучую дверь — и тени под ногами взметнулись. — Совсем еще ребенок, — чароплетчик беззлобно усмехнулся, отступил от крыльца, поправил капюшон. С пальцев его сорвался дым, голодные тени ласково ткнулись в опустевшую ладонь.