Шепот Вдовьего Моря

На четырнадцатом году своей жизни Хамида ела сердце бога. Церемонию проводили по всем правилам, отперев для горожан Золотой Зал. От дыма благовоний в нем едва можно было дышать, не рискуя потерять сознание, блеск драгоценных камней слепил глаза — самая суть принцессы замирала, пока та шла к алтарю под пение жрецов. Хамиду облачили в белые ткани, золотыми браслетами сковали запястья и лодыжки, в смоляные волосы вплели нити драгоценных камней. Казалось, вся Талария смотрела в тот день на будущую правительницу. В песнях звучала легенда, та самая, которую Хамида слышала с детства: о боге, что любил этот край и избрал их семью для благословения. Сколько осталось правды в этой легенде, принцесса не знала, но вот от дарованного людям сердца отхватили уже немало. И Хамида тоже откусила — широко раскрыв рот, впилась зубами в пульсирующую и сочащуюся влагой мякоть. Затем стала жевать под пристальным взглядом жреца, державшего золотое блюдо. На вкус сердце бога было не отличить от бычьего, но чем энергичнее работали девичьи челюсти, тем больше неведомой жути вливалось в самое ее тело. Кровь бога стекала по ее губам. Спустя три года Хамида повторила свой путь к алтарю, но уже не в шелках и золоте: захватчик не оставил ей ни того, ни другого, как ни осталось и крупицы древней силы в ее теле. Принцесса не плакала, сердце ее казалось твердым и тяжелым, как камень — королевство пало. Кровь королевы уже засохла на ступнях Хамиды. — Подай мне сокровище Таларии! — повелел чужак. Он был бел, словно рыбья кость, и говорил на таларийском хуже, чем беглый раб, и он не мог открыть золотой ларец. Когда дворец был разрушен, мать Хамиды вонзила нож себе в грудь, но у принцессы не хватило духу поступить так же — и теперь она стояла перед алтарем, перед золотой шкатулкой, и ярость бурлила в ее драгоценной крови. Хамида потянулась к ларцу, накрыла его руками и без труда откинула крышку. Сердце было внутри — такое, каким оставила его принцесса, и еще был заметен след от ее зубов. — Подай мне сокровище! — повторил захватчик звенящим от напряжения голосом. Хамида сгребла влажный кусок в ладони, подняла… и почувствовала, как рот ее наполняется слюной. Искушение сплелось воедино с яростью, и прежде, чем кто-то успел помешать, девушка запихнула сокровище в рот. И проглотила. Боль, пронзившая ее тело, оказалась не сравнима ни с чем, что Хамида ведала прежде — даже когда ее женскую суть рвали на части. Церемониальный меч отсек ей руку у самого плеча, лезвие вошло в тело и застряло в кости. Новоявленный король взревел от ярости и потянулся, чтобы силой вырвать добычу из ее рта. Хамида этого уже не почувствовала: казалось, вместе с сердцем бога в горло ее пролилось расплавленное железо. Мир для нее погас.

***

Спустя тысячу вдохов Хамида поняла, что жива — и что терзавшая ее боль отступила. Открыв глаза, принцесса обнаружила себя в каменном гроте, пропахшем затхлостью и смертью, в окружении пляшущих по стенам бликов, отблесков далекого огня. Живот ее то и дело сжимался спазмами, но тело наполнилось силой. Захватчик верил, что сердце бога исполнит любое его желание, но Хамида не отыскала вокруг себя живой матери — кажется, древних сил хватило лишь на то, чтобы отрастить из ее плеча новую конечность, да и ту не покрыло плотью, так что слышен был перестук едва обтянутых мышцами косточек. Где бы она ни оказалась, рассуждала Хамида, на посмертие это похоже не было, так что стоило поискать выход. Но первый узкий лаз вел лишь в еще один каменный мешок, как и следующий за ним. Прошло немало времени, пока принцесса выбралась в место, казавшееся обитаемым. Посреди озаряемого факелами зала, вырубленного в скале, на цепях висел человек. Если бы кто спросил мнение принцессы, уродливее мужчины она в жизни своей не видела: он был тощ, с сединой в ржаво-рыжих волосах и бороде, а бежавший по звеньям цепей яд покрыл бледную кожу чешуей багровых рубцов. Однако, к некоторому неудовольствию Хамиды, человек оказался жив. Он поднял голову, заслышав ее шаги, и теперь глядел внимательными золотыми глазами, напоминающими о песчаной буре. — Мое сердце… — выдохнул он с кровью, — я чувствую его. Ты принесла мое сердце. Хамида подошла ближе, переборов отвращение и тревогу. Человек говорил на старом наречии, как жрецы Золотого Зала, а вблизи стал виден шрам на его груди, отличающийся от остальных. — Кто вы такой? — поинтересовалась принцесса, между делом оглядываясь. Помимо узника, в пещере не нашлось ничего занимательного: груды сваленных чаш и кубков под грудами пыли, да трупы мелких зверьков, забравшихся на свою погибель. — Я едва вас понимаю. И какое зло вы причинили, чтобы заслужить свою кару? — Я превратил в пустыню некогда цветущий край, — отозвался незнакомец, и высокопарность слога весьма контрастировала с его сжавшимся в заточении мужским естеством. — Прекрати разглядывать меня, смертная! Сними с меня цепи и отдай сердце, а я, так и быть, исправлю недоразумение, коим тебя наградили боги вместо руки. — Недоразумение? Вы об этом? — изогнув брови, Хамида поднесла ближе к глазам свою пострадавшую конечность, чуть потрясла, разглядывая, как поблескивают косточки пальцевых фаланг. — Как-то не хочется трогать эти цепи, у меня все-таки лишь одна здоровая рука осталась. Что касается сердца… — Не лги мне! Я чувствую, что оно здесь. Чувствую, как мало от него осталось, как оно угасает, как… Оно, что, у тебя в желудке?! — Хамида на всякий случай отступила, когда узник оскалился и забился в цепях. Сыпавшиеся с уст незнакомца проклятия сплетались со словами на каком-то незнакомом принцессе языке. — Вы что-то говорили о том, чтобы исправить мою руку, почтеннейший, — припомнила девушка, когда показалось, что узник начал уставать и поток изливаемой им брани замедлился, — какие именно силы вам подвластны? Может, мы могли бы заключить сделку. Кажется, эти цепи несколько ограничивают вас… — Ты, паскудная берса… Стоит мне выбраться, я разорву твою к’хорсову глотку, а прежде убью каждого твоего соплеменника и напою эд’еристхи их кровью… Чего ты хочешь взамен на мою свободу? Хамида задумалась. Сейчас не то чтобы у нее было много желаний, а в том, что это древнее существо может вернуть к жизни мертвых, девушка сомневалась. Да и собственная жизнь не казалась ей сколько-то ценной, чтобы просить благ… а вот мысль о мести сладостью разливалась на языке. Принцесса оценивающим взглядом окинула незнакомца, недолго колеблясь, подошла ближе, приподняла край отросшей бороды, игнорируя новые оскорбления. Очевидно, этот человек должен быть достаточно могущественным, чтобы пережить свое заточение без еды и питья, и в теле его оставалось достаточно сил, чтобы отозваться на женскую ладонь… — Я спрошу с тебя жизни моих врагов, — решила Хамида, — пока последний из них остается жив, ты должен будешь служить мне. — Поганая дрянь, — прошипел узник, — так и быть, я согласен. А теперь сними с меня цепи, они зачарованы, и одного прикосновения смертного человека будет достаточно… — Назови сперва свое имя. Если я поняла верно, ты один из древних богов, а раз так, то связать тебя можно лишь клятвой на имени, — припомнила принцесса. — Берса… Клянусь, клянусь плотью от плоти своей и именем Тирна, хозяина пустыни, что в обмен на свободу стану твоим спутником и помогу уничтожить твоих врагов. Довольна, смертная? Освободи же меня! Хамида потянулась и легко коснулась кандалов, обнимавших запястья бога. На ощупь металл оказался шершавым и проржавевшим, но от ее прикосновения растаял, как подлунная греза. Принцесса проделала тот же трюк с оковами на ногах мужчины, а после замешкалась, обратив взгляд к ошейнику на его плечах — только от этого сомнительного украшения она и не стала избавлять нового знакомца, даже когда цепи уже не держали его. — Сними, сними это, — потребовал бог пустынь, повалившись на колени. Хамида обреченно вздохнула, поняв, что ему потребуется помощь даже чтобы выбраться из пещеры. К тому же, нужно его постричь да отыскать одежду. — Когда ты исполнишь клятву, тогда сниму, — пообещала девушка. — Когда клятва будет исполнена, я вырву сердце из твоей груди за то, что ты сделала с моим, прожорливая берса, и сожру на твоих глазах. В этом я тебе тоже клянусь. — Меня это вполне устраивает, — безрадостно улыбнулась Хамида и протянула мужчине руку.

***

Тот, кто захватил Таларию семь лет назад, теперь корчился на земле. Глаза его лезли из орбит, рот и нос безуспешно пытались втянуть хоть немного воздуха. Хамида смотрела с равнодушием, какого и сама от себя не ожидала. Ничто не дрогнуло в ее сердце — ни сейчас, ни когда магией смело ворота, разметало камни дворца словно железным мячом в игре великанов. Ни когда чужие солдаты падали один за другим, исторгая собственные легкие. — Дай-ка ему вдохнуть, — предложила бывшая когда-то принцессой. Тирн послушно опустил слегка дрожащие пальцы. Бессердечному богу не суждено было обрести всей своей силы. Павший король завалился набок, приподнялся и пополз к своей мучительнице, уже не заботясь о том, сколько крови впитает его наряд, цепляясь за окоченевшие конечности мертвецов, заполонивших двор. — Ты, ты — с хрипами выдыхал он, — забирай! Забирай, что хочешь! Корону, трон, всю страну — забирай! Только не убивай, не убивай меня. Хочешь — сделай рабом, и меня, и мою семью! Не убивай! Хамида усмехнулась. — Ты думаешь, мне нужны рабы? Или ты считаешь, что я хочу править? — Скажи! Скажи мне, только скажи, чего ты хочешь, — взмолился человек уже у самых ее ног, вцепился пальцами в ее босые ступни. Она оттолкнула его руку, шагнула в сторону, отстраненно заметив, что чужак так и не научился говорить правильно на ее языке. — Верни мне мою руку, король, — почти ласково выдохнула Хамида и спустила ткань с плеча. Человек в ужасе воззрился на ее костяное запястье, на предплечье, уже обтянутое мышцами, но не сокрытое плотью. — Ты отнял у меня корону — пусть, я узнала, что золото ничего не стоит. Забрал мою мать — она умерла бы и так. Честь мою ты отдал своим воинам, а с них я уже спросила. Так что я решила, чего хочу от тебя. Вот здесь прошло лезвие твоего меча, — пальцами своей здоровой руки женщина коснулась тонкого шрама, бегущего под плечом, — так что теперь исправь это. Верни. Мне. Мою. Руку. Чужак заплакал. Было что-то прекрасное в том, что только теперь он понял, что обречен. Хамида улыбалась, бог потянулся, чтобы вновь укрыть ее плечи тканью. — Убей его, — попросила ставшая бродяжкой, — и пусть пустыня заберет это место. Когда все было кончено, бог нашел ее в разрушенном Золотом Зале. То ли время, то ли безжалостность древних сил стерли позолоту с каменных колонн, вырвали драгоценные камни, и барханы песка укрыли пол, по которому шла когда-то принцесса. — Вот и конец, — выдохнул Тирн. Время совместных странствий придало ему сил, но не красоты. Принцесса же лишилась первого, не растеряв второго. — Конец, — согласилась Хамида, глядя, как песок ласкает ее ступни. Потом опустилась на колени, зачерпнула горсть… подниматься не стала. Тирн опустился рядом, старательно отводя глаза, пряча от спутницы то, о чем она могла лишь догадываться. — Ты хорошо служил мне эти годы, — заметила Хамида, — мне не в чем тебя упрекнуть. Я видела от тебя доброту, которая не входила в клятву… за это мне не отплатить тебе никогда. — Хамида… — Не скорби по мне, и я по тебе не стану. Путь был достаточно долгим… а я никогда не жалела о том, что сделала с тобой, — она повернулась к богу, стряхнула песок с руки и потянулась к ободку ошейника поверх бледных плеч. Металл послушно растаял под ее пальцами — и Хамида провела ладонью по шее мужчины, лаская оставшийся красноватый след. Тирн перехватил ее ладонь, потом притянул девушку ближе, укладывая себе на колени. Напоследок, — впервые, — погладил ее по щеке, а после опустил руку и вонзился пальцами в плоть. Хамида задрожала, в предсмертном порыве возжаждав избегнуть боли, и бог вынул ее сердце скорее, чем успела погаснуть жизнь. На вкус оно было горьким, как самая тяжкая из потерь.