Поезд тронулся

      — Тяжелая... — голоса были, будто сквозь вату. Глухо, гулко, как будто я лежу под толщей воды, а сверху кто-то орёт, но мне всё равно. Спиной чувствую, как по мне перекатываются куски стекла, мелкие камни, какая-то липкая грязь... Всё это цепляется за одежду, будто пытается не отпустить. Кто-то тянет меня за ноги. Автобус? Я снова там? Головой больно стукнулась обо что-то. Спасибо, ребята, бережно, как любимую.       Хотела выматериться, но получилось лишь протяжное рычание. Надеюсь, я не единственная, кому больно.       Прохладный ветер ударил по спине, как будто кто-то ледяной ладонью провёл от шеи до копчика. Я шмякнулась на землю — спина, задница, затылок. Красота. Прямо тройной комбо. Лежу, прислушиваюсь к звукам. Они становятся всё громче, чётче. Рёв, шаги, суета — всё сливается в гулкий звон в голове. Или это у меня в ушах звенит? Кто знает.       Линзы присохли к глазам. Боль адская — будто песком по глазам провели. Слёзы катятся по щекам, вымывая грязь, но трогать лицо руками нельзя — пальцы такие чумазые, что я бы сама себя измазала. Горло пересохло, во рту песок, словно я пообедала куличами в детской песочнице. Провела языком по зубам — хрустнуло. Ну зашибись. Видимо, земля решила, что я слишком чистая для этого мира.       Со стоном села, ноги подогнулись, тело ныло отовсюду сразу. Сплюнула в сторону — слизь с привкусом крови. Праздник продолжается. Руки дрожат, ладони мерзнут, кожа покрыта ссадинами и грязью. Я словно выброшенная кукла — мятая, с поломанными конечностями и выцветшими глазами. Вижу плохо — линзы мутные, всё в пятнах. Только ледяная земля чётко ощущается под пальцами, хрустящая, жёсткая, будто прикасаюсь к трупу земли.       Кто-то тронул меня за плечо. В ту же секунду в тело вонзилась игла боли — будто разряд прошёл от шеи до пальцев. Я вздрогнула, вся покрывшись мурашками, кожа вспыхнула, как от ожога.       С усилием открываю глаза. Мир будто поплыл, всё ещё зыбкий, как в дурном сне. Но уже вечер — красная полоска солнца выгорает на горизонте, окрашивая небо в грязно-голубой и кроваво-оранжевый. Холод. Тишина. Чужой воздух.       И — я вижу.       Егор и Ксюша были такие же, как я — помятые, перепачканные, и с глазами, полными тени. Хотя Ксюша, скорее, зависла где-то между "вырублена" и "проверяю, не умерла ли". Когда она заметила, что я очнулась, начала судорожно оглядываться, а Егор — суетиться, пытаясь меня поднять.       Вокруг — ни души. Ни звука. Только мы. И... эта гнетущая тишина, которую, казалось, можно было потрогать руками.       — Все живы? — спросил Егор. Тишина. Он метался взглядом между мной и Ксюшей, и только когда она еле заметно качнула головой, стало ясно — всё плохо. Даже не плохо. Просто... неправильно.       — Как, нахрен, это произошло? — пробормотала я, подтягивая колени к груди. Что-то хрустнуло — приятно, уютно. Как бабушкины блинчики, только наоборот. Слегка задержавшись в этом положении, медленно вытянула ногу. Вроде не болит. Повезло? Сомневаюсь.       Ксюша достала телефон, включила фонарик и пошла в сторону дороги — вернуться туда, откуда нас выбросило. Но вернулась слишком быстро. С широко распахнутыми глазами, словно увидела там самого чёрта, только в плаще из костей.       — Не знаю, — отвечал мне Егор, пока её не было. — Думаю, тот придурок напал на водителя. Только зачем?       Он сел рядом, не отводя взгляда от возвращающейся Ксюши. Она подсветила нам ноги и почти шёпотом, но с настойчивостью в голосе произнесла:       — Поднимайтесь. Быстро.       Я встала, покачнулась. Мир качнулся вместе со мной.       — Подожди… это автобус? — я ткнула пальцем в ржавую рухлядь, больше похожую на экспонат из постапокалиптического музея, чем на транспорт. Сквозь мутный свет фонаря было видно: внутри — трупы. Высохшие. Нетронутые. С вещами, покрытыми слоем вековой пыли. Полная жесть.       Я сжала Ксюше запястье и медленно опустила её руку, светя фонариком себе под ноги. Там, прямо у входа, лежал скелет. Выцветшая одежда прилипла к костям, словно он не двигался сто лет. И тут я закричала:       — Фу, блять! — отшатнулась, зажав рот рукой. Горло сжало, будто сейчас вырвет. Запах... Господи, он проник под кожу.       Ксюша молча встала рядом с Егором, светя фонариком на землю, а я смотрела на их лица. Он всё ещё ничего не понимал. Она — уже догадывалась.       — Мы очнулись за пределами автобуса, — заговорил Егор, не замечая, как холодно мы на него смотрим. — Тебя еле нашли. Кажется, выжили только мы. Остальных... я не знаю. Может, за автобусом? Хотя, странно. Где машины? Где люди? Эта трасса ведь всегда оживлённая…       Он болтал, как заведённый, будто пытался не дать себе сойти с ума. Ксюша смотрела на него, как на идиота. Я — как на ребёнка, потерявшегося в лесу. Он всё не понимал.       — Вы… до сих пор не поняли? — я смотрела им в глаза. Пауза. Они переглянулись. Конечно. Никто из нас не хотел произносить это вслух.       Но я знала. Узнавала. Эта тишина. Этот воздух. Эти трупы, будто нетронутые временем. Я знала это место. Пусть и по-своему. И мне было страшно даже думать вслух.       — Маленькая мечта… — пробормотала я. — Чтоб ты сдох, билетик. Только не говорите, что это из-за него. Или я траванулась им. Хотя, какая, к чёрту, разница? Мы… мы перевернулись. А если мы умерли?       Небо уже заволокло тьмой. Местами оно стало угольно-чёрным, как сгоревший лист. Ветер пронизывал до костей, нес с собой странные звуки — крики, вой, чавканье, плеск воды… хотя воды тут быть не могло. Не здесь. Не в Чите. Над головой ни птицы, даже вороны. Земля — мёртвая. Трава — ломкая, будто стекло, а кусты, иссохшие и покрытые белёсой коркой инея, жгли пальцы, стоило провести по ним рукой.       Мы переглянулись. Лица ребят казались спокойными — слишком спокойными. Они ещё не поняли. А я — начинала. И это было хуже.       Я вдохнула поглубже. Внутри будто пусто. Как если бы череп треснул, и мозги вытекли. Мысли не складывались. Я топталась на месте, растирая замёрзшие пальцы и машинально прикусывая губу, пока не почувствовала вкус крови. Лица друзей расплывались, как сквозь запотевшее стекло.       — Что происходит? — спокойно, слишком спокойно, спросила Ксюша.       Её голос разрезал тишину, как бритва. Я дёрнулась и, протянув руки вперёд, прошептала:       — Так… только без паники. Либо это какая-то ёбаная Вальгалла без Локи и голых Асов, либо… либо мы в другой реальности. Или, не дай бог, в игре. И знаете, что? Мне нужно забраться повыше. Срочно.       Я метнулась к автобусу, вцепившись в раму окна. Руки дрожали, пальцы скользили по холодному металлу, но я всё же подтянулась. Голова — выше крыши. Сверху лучше видно.       И стало хуже.       На фоне раздутой луны, обведённой мертвенно-жёлтым ореолом, чернел силуэт крана. Не новенького, стройплощадочного. А ржавого, как будто заброшенного лет двадцать назад. Сердце упало. Я соскользнула вниз, стараясь не греметь — вдруг уже не одна здесь.       Я совру, если скажу, что несчастна. Но страх… он обволакивает, как влажная пелена. Вдалеке выл страж. Но это был не цифровой рык из динамиков. Это был вой живого, злого существа. Настоящий. От него по коже шли мурашки, а в животе сжалось так, словно туда засунули ледышку.       Я снова огляделась.       Река. Церковь с облупившимися куполами. Ржавые рельсы. Всё. Всё совпадало.       — Волга… — выдохнула я. — Зима… Чёрт.       Ноги онемели. Руки замёрзли до ломоты. Мы были одеты по-зимнему, но это не спасало — холод казался каким-то другим. Бесцветным. Злым.       — Нам нужно идти, — твёрдо сказала я, хватая их за руки.       — Что? — Егор удивился, как будто я предложила ему прыгнуть в костёр. — По ту сторону люди! Там могут быть выжившие, может, помощь! Я сейчас в скорую позвоню!       Он достал телефон, набрал номер. Молчание. Он посмотрел на экран, потом — на меня.       — Успокоился? — холодно спросила я. Он молча убрал телефон.       И тут… за автобусом что-то шевельнулось. Звук, будто когти по металлу. Шуршание. И дыхание. Не наше.       — Так. Спокойно. Двигаемся тихо, слушаем меня. Не орём. Мы больше не в Чите. — звон колокола разнёсся по воздуху, как предвестник беды. — БЫСТРЕЕ!       Мы сорвались с места, бегом по деревянному пирсу — гнилому, скрипучему, под каждым шагом казалось, что провалимся в чёрную воду. Позади зарычало. Зверолюди. Чёртовы мутанты.       Я толкнула друзей вперёд, подбежала к двери домика и дёрнула ручку.       Заперто.       — Чёрт! Егор, помоги!       Он врезался в дверь плечом. Без толку. Рычание всё ближе.       — Дебилы что ли? — Ксюша пнула дверь. Она распахнулась внутрь.       — М-да, — буркнула она и юркнула внутрь.       — Это твой косяк, — пробормотал Егор, затаскивая меня за собой.       — Да пошёл ты…       Внутри — тишина. Я захлопнула дверь и тут же защёлкнула засов. Подёргала — держится. Но надолго ли? Мы стояли, тяжело дыша, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Я не знала, что будет дальше. Но точно знала: здесь — всё не по-настоящему. И от этого становилось только страшнее.       Внутри было почти пусто. Ксюша сразу плюхнулась на раскладушку у печки — та пронзительно заскрипела, прогибаясь под ней, будто вот-вот развалится. Егор тем временем уже копался в печке, планируя затопить её.       Сам домик… развалюха как она есть. Окна забиты досками, ни одной целой стёклышки. Пол вроде крепкий, но под ногами ощутимо прогибался. Над головой — всякая дрянь вроде тряпок вместо штор, которые от порывов ветра шевелились, будто кто-то прячется за ними.       С озера доносились звуки — рычание, чавканье, плеск, какой-то дикий виск. Кишит там, похоже что-то страшное.       — Так, ты явно что-то знаешь, — сказала Ксюша, расстёгивая куртку. Несмотря на зиму, печь уже потрескивала, и в маленьком помещении становилось жарко. Рыжая посмотрела на меня, подняв брови, в ожидании ответа. Растерянно растирала руки, но в глазах был интерес. Или подозрение.       Егор хлопнулся на стул у стола и с размаху ударил по нему ладонью. Я дёрнулась — сердце в пятки. Он хихикнул и отвернулся. А я-то уже почти поверила, что мутанты ломятся в дверь. Успокоившись, я подошла к шкафчикам у стены. Открываю один — пусто. Второй — коробочка. Забираем. Жадины.       — Проще говоря… — я замялась, осматривая комнату. Возле окна стоял верстак. На нём — револьвер под тряпкой. — Мы… в игре?       Последнее слово я выдохнула неуверенно, будто сама не до конца верила. Ну а вдруг это не Метро? Может, у меня просто крышу сорвало, и всё это мне снится в отключке? Или рычание — это просто бред от удара головой?       — Чего? — Ксюша подавилась воздухом. — В смысле — в игре?! — она выделила последнее слово, будто я ей предложила поужинать гвоздями.       — Это вообще возможно? — спросил Егор.       — Ну… если мы здесь, то, видимо, возможно, — пожала плечами я, сама удивляясь своему ответу. По привычке почесала затылок, затем подняла револьвер, проверяя барабан. Пусто. Вернулась к первому шкафу, достала коробку, зарядив шесть патронов, оставшиеся восемь сунула в карман.       — Как такое вообще может быть? — Ксюша смотрела не столько испуганно, сколько… азартно? И это пугало. Я-то боюсь темноты и всего вот этого, а она будто кайфует. Хотя, может, у неё защитная реакция такая. У всех свои тараканы.       — Может, это жизнь после смерти, — ляпнула я.       И все замолчали.       Фраза повисла в воздухе. Слишком уж звучала она не как шутка. Если мы мертвы — то где наши тела? Что с родителями, друзьями?.. Может, мы в коме? Или всё это просто… сон?       — Если мы умерли, то почему вместе? — пробормотала я, садясь на верстак и вертя револьвер. — Даже после смерти вы от меня не отстаете. Ха-ха, блин.       — Так, что у нас есть? — начал было Егор. — Пистолет…       — Револьвер, — поправила я с пафосом, подняв его вверх, прокрутив барабан и, нацелившись на него, имитировала выстрел: — Пуф.       — …небольшая лачуга, куча мутантов…       — Откуда ты знаешь про мутантов? — я нахмурилась.       — Я не тупой, если что. Думаешь, я в «Сталкер» не играл? — фыркнул он.       — Будь это «Сталкер», нас бы уже давно выпотрошили и раскидали по локации, — передёрнула я плечами. — Не упоминай эту игру. Тошнит от неё. Тут совсем другие мутанты.       — Мутант — он и в Африке мутант, — фыркнул он.       И будто в ответ на его слова — гулкий рык снаружи. Звуки волн, бьющихся о берег. Будто кто-то огромный шёл по воде.       — Это ещё что такое? — синхронно спросили Ксюша и Егор.       — Царь-Рыба, — ответила я спокойно, сама удивляясь, откуда у меня такое хладнокровие. Наверное, из-за оружия. Оно давало ощущение хоть какого-то контроля. Хотя на эту махину и рпг не хватит, а не то что револьвера.       В наступившей тишине у меня буквально закружилась голова. Я не знала, что делать дальше. Всё происходящее напоминало плохую шутку.       — То есть ты знаешь, где мы? — Ксюша смотрела спокойно, почти отрешённо. Я не понимала, что у неё в голове. Как можно так себя вести, когда весь твой мир только что сгорел к чертям?       Может, у неё просто ещё не дошло. А может… наоборот, дошло, и снесло крышу.       — Да. Метро, игра такая, я тебе недавно о ней рассказывала… И эта рыба — она в несколько раз больше обычного сома, к которым мы привыкли. После войны радиоактивные отходы ушли в ил, а сомы ведь донные. Возможно, из-за этого она так разрослась. Почему она одна такая — непонятно. Может, просто в процессе роста сожрала всех остальных. Неугомонная. — Я показала в воздухе примерные размеры речного монстра. — Она точно больше этой лачуги… — Вздохнув, стянула шапку, и из-под неё вывалилась растрёпанная косичка.       — Умеешь подбодрить. — Ксюша отозвалась спокойно, но по нервному подёргиванию ноги было видно — её это напрягало. В ухе у неё играла музыка, а взгляд упирался в потолок, пока Егор подкладывал дрова в печь.       — А то. — усмехнулась я.       Железная печка разгорелась только после того, как Егор почти выжег свою зажигалку. Всё это время мы молчали, будто за дверью не было ни опасности, ни ночи, будто мы снова в своей родной Чите, вонючем автобусе, едущем к вокзалу, и беда только снится. Но за окном давно ночь, Волга, и прочая «прелесть» местной реальности.       — Интересно, они уже здесь?.. — прошептала я скорее себе. Встретиться с ними нам всё равно придётся. Вот только как — неизвестно. Надеюсь, пуля не станет последним, что я увижу. Особенно от кого-нибудь из Спарты. Зачем их такими красивыми делают? Это ведь просто незаконно. А мы потом мучайся — ищи в реальной жизни хоть кого-то похожего. Нет таких.       Когда мы очнулись у автобуса, был уже вечер, и видно было плохо. Сейчас револьвер висел у меня на ремне — после недолгой, но упорной перепалки решили, что носить его буду я: всё-таки у меня есть опыт стрельбы. Хотя Ксюша частенько ходила на охоту… На столе, рядом с оружием, лежала свеча. Я нащупала её, открыла дверцу печки и, отколов кусочек коры от ближайшего полена, аккуратно подвела его к огню.       — А свечку в печку — не вариант? — спросила полусонная Ксюша, откинувшись назад и спрятав нос и руки в ворот свитера.       — Она растает. Зачем продукты переводить? — я подожгла палочку, и, когда она хорошо загорелась, занесла её к фитилю. Свеча зажглась слабым, но уверенным огнём.       Егор протянул мне ещё одну свечу и поджёг её от моей, пока я выбрасывала остатки коры в печку и закрывала дверцу. Пламя на его свече вспыхнуло ярче. Я мельком взглянула на него и заметила, как фонарь на его лице отражает тени. Хотя и у меня не лучше — губа разбита, болит, даже говорить неприятно.       — Получается, мы перенеслись и телом, и во времени? — проговорил Егор, глядя в экран телефона.       — Ага. А ещё и мирами. — я хохотнула, чуть истерично.       — Тогда какой сейчас год?       — По-моему… 2035-й или 36-й… — почесала затылок, пытаясь вспомнить точнее. Вокруг всё затихло. Где-то слышались крики — человеческие? Или сутулые?.. Нет, я точно ещё могу отличить одного от другого. Это эти чокнутые с колокольни бродят. Видели, где им вздумается. Хотя... их территория, мы тут явно лишние. Ну и ладно. Не захотят делиться — прострелю кому-нибудь зад.       — Ладно. Я повторюсь: что теперь? — Егор задумчиво постучал пальцем по подбородку. — Если мы попали сюда, может, и обратно получится? Вдруг время здесь идёт так же, как и там? А у нас, между прочим, пары…       — Думаю, нужно всё выяснить. Если мы на Волге, то наши будущие друзья уже приехали или только едут. — я уставилась в одну точку, игнорируя вопрос. Лицо стало напряжённым. Главное, чтобы это не был хардкорный режим. Хотя… по ощущениям, это уже не игра, а настоящее выживание.       — Стоп, что? — ожила Ксюша, будто только сейчас очнулась. — Ты хочешь с кем-то подружиться?! — она уставилась на меня, не мигая. — Нам нужно домой! — она резко ткнула пальцем в сторону двери.       Я медленно подняла руки, будто сдавалась.       — Мы не знаем наверняка. Вот ты — ты знаешь, как вернуться?! — перевела взгляд на Егора, но тот только пожал плечами. — Что нам терять? Разве тебе не хочется хоть раз... вцепиться в эту дрянь, что здесь шатается, и почувствовать, что ты жив? — голос стал жёстче. — Хоть раз не быть винтиком, не бегать по кругу: учёба, работа, дом, и заново. Я устала. Меня тошнит от этой бесконечной петли. Я хочу вырваться. Хочу хоть что-то. Даже если умру — плевать. Мы всё равно МЁРТВЫ! — голос сорвался в крик.       После этого — тишина. Только потрескивание дров, будто печь в углу тоже замерла, слушая.       Я смотрела в пол. Под ногами пыль, засохшие щепки, грязь. В этом взгляде — всё, что у меня осталось. Не хочу возвращаться. Не верю в "назад". Там всё давно выжжено. А здесь... хоть какой-то шанс, иллюзия. Надежда, может быть. Вдруг проснёмся — и дома. Но я уже не верю.       — Давайте спать. — я поставила свечу на стол. Пламя дрогнуло, как и мои руки.       Егор кивнул, молча. Поставил свою свечу рядом. В комнате стало темнее — углы словно сжались, задышали. Ксюша молчала. Взгляд — острый, как нож, вонзался в дверь.       — Раскладушка моя. — процедила она, поднимая палец. В голосе — сталь. Она была не зла. Просто всё в ней сейчас рвалось наружу.       — Никто и не спорит. — я отодвинула стул Егора ближе к печке. Хотя какой от неё толк — щели сквозят, как иглы.       — Надо дежурить. — Егор сел рядом с Ксюшей, устало, будто старик. — Ночью может быть... что угодно.       — Я начну. Через четыре часа — сменишь. — я устроилась на стуле, достала револьвер. Взяла его в руки, как будто это был якорь. Или крест. Смотрела в заколоченное окно. Свет луны там — мёртвый, бледный, как изнутри гроба.       — А как поймёшь, что прошло четыре часа? — он потянулся к столу, разом погасил свечи. Темнота вползла внутрь и затаилась в углах. Потом улёгся на доски, ничем не застелив. Просто лёг, как есть, подложив руку под голову.       — Телефон у меня. — я посмотрела на него с усмешкой, которая больше походила на судорогу. — Не всё же у нас отняли.       — Логично. — Он закрыл глаза. Через минуту задышал ровно. Потом — храп. Громкий, неуместный, но по-своему живой.       Прошло два часа.       Печь больше не трещала — дышала глухо и тяжело. Я подбрасывала дрова, чтобы сохранить хоть остаток тепла. По моим прикидкам, хватит ещё часов на восемь. Если не начнём мёрзнуть раньше.       Металл револьвера в руках был уже не ледяной. Согрелся. Или просто рука привыкла к холоду. Я изучила его до последнего винтика. В темноте — узнаю с одного прикосновения. Он стал частью меня. Продолжением.       И если кто-то сейчас войдёт — я не промахнусь.       Звуков с улицы было — хоть завались. С каждой минутой казалось, будто кто-то крадётся всё ближе, цепляясь когтями за асфальт и гниль. Но я надеялась, что мутанты, как и люди, иногда спят… и что у них нет привычки шляться по ночам в поисках свежего мяса. Особенно того, что сам подставился. В игре эта зона считалась относительно безопасной. Очень хотелось верить, что и здесь правила остались теми же. А то будет обидно, если нас сожрут, пока мы тут с мирными рожами кутаемся в одеяла и ковыряемся в носу.       Всё, что я там говорила про "не боюсь смерти" — чушь. Сама знаю. До дрожи, до рвоты боюсь всяких резких звуков, уродцев, теней, шагов. С детства это во мне. Старший брат рубился в S.T.A.L.K.E.R., а я — глупая, залипала рядом, с круглыми глазами, будто смотрела ужастик про собственную смерть. Думаете, это меня закалило? Ха. Неа. Скорее, добило. Почему-то именно мутанты из Сталкера вызывают у меня первобытный страх. Метрошные — другие. Если у тебя есть Ашот — жить можно. Наверное.       На Волге их, вроде бы, немного: Царь-рыба, креветки, сутулые, демоны, стражи... шаровые молнии ещё. Местные их боятся сильнее, чем своей же тени.       Сижу уже минут двадцать, развалившись на этом чёртовом стуле. Задница давно отмерла, стала одной плоскостью с фанерой. Ноги ныли, спина — скрипела, как сама эта хата. Я хрустнула позвоночником, выпрямилась, потянулась. Свет луны — тусклый, болезненный, как у мёртвой лампы — бил в окно. Я смотрела, не отрываясь, в эту дрянную бледность, пока вдруг не заметила, как свет пропал… и снова появился.       Сначала не придала значения — небо затянутое, облака могут ходить туда-сюда. Но потом — как током по позвоночнику. Что-то не так.       Я медленно потянулась к револьверу, стараясь не дышать. Поднялась, молясь, чтобы половицы под ногами не решили сыграть мне похоронный марш. Пальцы сжали рукоять, как будто от этого зависела вся моя жизнь. А так, в принципе, и было.       Случайно задела носком колено Карася. Он вздрогнул, проснулся, уже собирался дернуться — но я успела показать жест: молчи. Никаких звуков. Даже шепота. Он замер, глаза широко раскрыты, дыхание тяжелое. Я видела, как в его голове включились все тревожные сигналы, и включились не в ту сторону.       Я подняла револьвер, направляя его туда, где, по ощущениям, кто-то мог прятаться. Дышать стало тяжелее. Всё внутри будто сжалось в тонкую жилу страха. Ксюша спала, как мёртвая. Ей бы памятник за это поставить.       И тут:       — Да нет тут никого! Может, пойдём уже отсюда? — голос мужской, с улицы. Два голоса. Один хриплый, нервный. Второй — моложе, злой. Они обходили дом. Похоже, увидели свет, пока мы ещё не потушили свечи. Могли принять за бандитов. Или за добычу.       — Да был свет! Из окна видно было, я тебе говорю — не наши! — голос стал громче, напряжённей.       — А если это… бандюги? У них ведь… оружие, да ну их! Скажем Силантию, что тут никого, и пусть сами разбираются!       — Ага, а потом они придут и перережут нас, как свиней! — уже у самой двери. — Может, тебя в них кинуть, умник, раз уж ты такой храбрый?       Я медленно выдохнула. Воздух в груди был холодным, как лёд. Карась поднялся, будто на пружинах, но всё так же беззвучно. Видно, мозг лихорадочно пытался придумать, что делать. Как спастись. Или как умереть не слишком мучительно.       — Нам нужен план, — прошептала я Егору на ухо, чувствуя, как потрескавшаяся губа натянулась и с мерзким хрустом лопнула. Тёплая капля скатилась по подбородку. Отлично. Кровь.       — Если мы ничего не сделаем, они нас сожгут, — его голос был почти беззвучным, и всё равно мне казалось, что он звучит слишком громко для этой темноты. Я наклонилась ближе, дыша ему в щеку.       — У них нет оружия, — процедила я. — Оружие — грех. Они его боятся. — покрутила пальцем у виска. Он только нахмурился, явно не улавливая, откуда у меня такие данные. Ну да, точно, я же одна знаю, где мы. И кто они.       Скрежет. Дёрнули дверь. Кто-то из них взялся за ручку и потянул — тупо, с натугой. Идиот, она внутрь открывается. Замок выдержал. Пока что.       — Выходите сейчас же, или мы вас СЖЖЁМ! — заорал один из них. Резко. Внезапно. Я вздрогнула. Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот прорвёт грудную клетку. Егор тоже дёрнулся. Мы вцепились друг в друга — скорее, пытаясь закрыться телами, чем поддержать. Хотя, если честно, выглядело это как попытка насильно вытащить жертву под пули.       — Похоже, стрелять — моя работа, — пробормотала я, дрожащими пальцами сжимая рукоять револьвера. Попыталась выдавить из себя смешок, но вышло нервно и сухо, как скрежет.       — Один, — донёсся голос из-за двери. Приглушённый, но злобный.       — Один? Ну да, конечно, Всеотец! Великий Один, приди и спаси нас. — я закатила глаза. — Считалка, блин. Только "раз" надо говорить, неучи…       — Два! — дверь содрогнулась от удара ногой. Замок зазвенел, а рама хрустнула.       — Ещё раз заорёшь — я тебе что-нибудь в задницу всажу, понял, чёртов факельщик? Пшел вон, пока я не передумала и не влепила тебе пулю в лоб! — взорвалась Ксюша, вкладывая в голос всё, что накопилось: страх, злость, бессонницу, голод и лёгкое помешательство.       За дверью раздалось топанье, кто-то заорал в ответ и — чудо из чудес — они сбежали. Испарились в темноте, как тараканы под светом. Мы молча переглянулись, потом приоткрыли дверь, высунулись, наблюдая, как двое челов с фонариками уносят ноги.       — Прикол, — выдохнул Егор, всё ещё в полушоке.       Я, не веря глазам, вернулась обратно. Подошла к Ксюше. Она всё так же лежала, уткнувшись в стену, не шелохнувшись ни разу за всё это время. Лицо мертвецки бледное, дыхания почти не слышно. Я зажгла свечку от печки и поднесла к её лицу. Она даже не поморщилась.       — Может, потыкать в неё чем-нибудь? — пробормотала я, выудив из кармана длинный, ржавый ключ и протягивая его к щеке подруги.       — Я те потычу… — пробурчала она сквозь сон и перевернулась лицом к стене, вырвав у меня возможность развлечься. Обидно.       — Пусть спит так. Зубами к стенке — безопаснее. — я сунула Егору револьвер в руки, подкинула дров в печку и, не раздеваясь, рухнула на пол. Холодный, жесткий, пахнущий гнилью. Дом-убежище, мать его.       — Не думаю, что она вообще поняла, что произошло, — Егор сел рядом, всё ещё оглядываясь, как будто не верил, что всё закончилось.       — Я даже не уверена, что она утром это вспомнит. — я усмехнулась, больше из усталости, чем из веселья. Мы оба хихикнули, будто дети, которые пережили страшную сказку. Но дом остался цел. И нас не сожгли. Уже неплохо.       — Уль? — через какое-то время тихо позвал Егор.       — Чё, чудо лохматое? — отозвалась я, не открывая глаз, уткнувшись носом в шарф. Хоть какая-то защита от холода. И запахов.       — Но ведь… два часа только прошло…       — Разбуди в шесть, плиз, — пробормотала я, выдохнула и наконец-то позволила себе закрыть глаза. Хватит тревожиться. Мир пусть пока побудет без меня.       — А, ок, — еле слышно ответил он.