Вены

Возможно, это было ошибкой. Самой большой в его жизни и самой непоправимой. Он несколько раз моргнул, пытаясь унять жжение в глазах, но не пошевелился. Застыл в неловкой позе и через несколько минут почувствовал, как мышцы спины начинают ныть. Убить боль внутреннюю через физическую. Вытравить ее из себя. Еще через десять минут ноющая боль достигла поясницы, опоясывая лопатки и позвоночник. Отдаваясь в шее покалыванием. Голоса раздавались где-то далеко, и он старательно отгонял их от себя, сосредотачиваясь лишь на неприятных ощущениях. Лучше боль, чем эти мысли. Все что угодно лучше, чем эти мысли. Ему даже показалось на мгновение, что если он запустит пальцы в свои волосы и сожмет череп, то сможет его смять. Как апельсиновую мякоть, выдавить весь сок, с которым черными разводами выйдет оттуда и она. Но он не шевелился. От слишком сильного напряжения, от большого усилия не думать вены на шее вспухли, выступили на лбу. Он чувствовал, как маленькая капелька пота выступила за ухом и начала свой путь по шее, закатываясь за воротник рубашки. Щекоча кожу. Если он уберет ее, то сдастся. Если он предпримет хоть одно усилие, чтобы сделать свое местонахождение комфортным, то она резким порывом ворвется в его голову и тогда будет поздно. Он даже не моргал, чувствуя снова, как глаза начинают слезиться. Как белки жжет, как они наливаются кровью. Боль тугой змейкой теперь сдавливала шейные позвонки, пробираясь в черепную коробку. Пусть лучше так, чем она. Пусть его размажет от боли, и он растечется лужей под партой. Это лучше, ведь, он уверен, в этот момент ему не нужно будет стараться держать себя в узде. Чтобы не смотреть на нее. Чтобы пытаться оторвать от себя воспоминания о тонких запястьях с ярким кружевом вен. Об этих же голубоватых полосках на ее шее, исчезающих под кожей щек. Ему не нужно будет делать вид, что ее не существует. Потому что если он превратится в просто субстанцию, то ничего тогда уже не будет существовать. Ведь если в его мире вдруг нашлось место для ее вен, то лучше бы ему исчезнуть. Тонкое ажурное плетение под кожей. А под ними кровь. Грязная кровь. Такая же грязная, как и его мысли, окрашенные ею. Боль в позвоночнике стала нестерпимо сильной, и он почувствовал, как губы слегка приоткрылись, выпуская еле слышный стон. Мышцы сбоку свело судорогой, но он сделал все возможное, чтобы не пошевелиться. – С вами все в порядке, мистер Малфой? Любопытные глаза, он уверен, посмотрели на него с интересом. Может быть, с сочувствием, ведь она не разделяла в моменты боли окружение на свои и чужих. Заботилась обо всех, переживала обо всех. Такая правильная, такая праведная. Почти святая. И грязная. Но эти переплетения под прозрачной кожей будто кричали ему, что все не так, как он привык думать. Что под этой кожей только манящая собой чистота, что если бы он увидел ее кровь, то она была бы такой же, как и у него. Рубиново-красной и яркой. И он сглатывает, пытаясь вместе со слюной проглотить желание схватить с парты нож, которым несколько минут ранее резал ингредиенты для зелья. Схватить его и ударить по этим голубоватым полоскам, скрытыми тканью кожи. Чтобы убедиться в обратном. И он все еще не смотрел, но видение в голове и она, лежащая среди черноты, стали такими яркими, что тело пронзила еще одна острая судорога, растекающаяся от затылка до кончиков пальцев на ногах. Просто убить ее. Забрать ее жизнь, чтобы она больше никогда его не беспокоила. Он уже убивал, и он может сделать это снова. И все еще чувствовал, как ее глаза, участливые, с примесью жалости, смотрят на него. А он даже не может разогнуть скрученную спину, потому что в тот момент, когда он выпрямится, то вместе с кровью в изголодавшиеся кислородом мышцы устремится и она. Он громко втягивает воздух через нос, уткнувшись взглядом в доску, не отвечая на вопрос. Пусть все думают, что он сошел с ума, потому что так и есть. Он в самом деле сошел с ума. Потому что позволил себе однажды посмотреть на нее так, словно она что-то значит. А она не значит ровным счетом ничего для человека с кристально-чистой кровью, бегущей по венам. И он знал, что врет. Что если саданет себе по запястью или шее, то увидит, что этой сверкающей чистоты уже нет. Что кровь у него теперь такая же грязная, как и у нее. Черная, как смола, пузырящаяся, дурнопахнущая, не его кровь. Чужая. Запястья, помешивающие зелья, отражали от себя солнечные лучи. На этих запястьях кружево голубоватых вен. Таких прозрачных, что он видел, какого цвета то, что бежит под ними. Хотелось вцепиться в это зубами, раздирая, а затем губами, языком. Сцеловывая, зализывая, пробуя на вкус всю мерзость, что вытечет оттуда. Как будто ему было мало своей. А ему было мало.