Вены

Просто тошнит. От того, что он смотрит на нее в коридоре, его тошнит. И эта тошнота заставляет язык во рту распухать. Она подкатывает с интервалами в несколько минут. Еле сдерживаемая. Тягучая. Отвратительная. Но он продолжает смотреть, сжимая учебники, чувствуя, как пальцы впиваются в острые края обложки, пронзая кожу болью. Боль и тошнота. Это далеко не все чувства, которые она у него вызывает. Она замечает его пристальный взгляд и тоже смотрит. Равнодушно. Без какого-либо участия. Впитывая своими глазами его ненависть, которую он так усердно пытается вложить в этот взгляд. Еще один рвотный позыв. Она кажется в свете заходящего солнца стеклянной. И он уверен, что как только сделает к ней навстречу еще несколько шагов, то увидит под кожей щек, на скулах голубоватые разводы и капилляры. Все повторится снова. Поэтому эта дистанция самая лучшая для того, чтобы молча ее ненавидеть, задыхаясь в своей тошноте. Это расстояние между ними более чем подходящее, и когда она приближается к нему, продолжая одаривать пустым взглядом, ему кажется, что он просто руками разорвет ее кожу, чтобы наконец проверить, какая она там. Внутри. Под этим мягким бархатом кожи. Потому что он знал, какая она наощупь. Знал и ненавидел ее за это. – Если ты хочешь мне что-то сказать, то перестань пялиться и говори. Он молчит, видя ее перед собой. Как она заносит руку, чтобы убрать волосы назад. И в самую короткую секунду он блять видит тыльную сторону ее запястий и голубоватый узор ее вен. Звериный рык рвется наружу, и он сдавливает учебник в руках еще сильнее, чтобы протрезветь от этого вида. Чтобы сосредоточиться на ненависти, боли и тошноте. Он так остро ее возненавидел за то, что она существует с ним на одной планете. В этом коридоре. Что готов был испепелить ее одним лишь своим взглядом. Такая грязь заслуживает лишь смахивать пыль с его туфлей. Но он смотрел. Как она закусывает в волнении нижнюю губу, и она наливается кровью. И ему хочется припасть к ней и прокусить ее. Как она закусывает щеку изнутри, потому что он все еще молчит. А ему так хочется много чего ей сказать. А еще больше сделать. Тошнота подкатывает, и он благодарен всем четырем основателям, что это снова произошло. Потому что когда тошнота и ненависть уходят, то остается лишь боль. И она способна впитать ее в себя, как губка, избавляя. Он ненавидит ее, потому что она думает, что сможет исцелить его. Потому что она исцеляет его в те короткие минуты слабости, когда он позволяет ей касаться себя. Когда он позволяет себе касаться ее. Трогать подушечками пальцев выступающие вены на тыльной стороне ладони, скользя к запястьям, выше до локтевого сгиба, сжимая плечи пальцами. Думать об этой запретной крови, бурлящей под мягкой кожей. У нее такая мягкая кожа. И он так сильно ненавидит ее за это. – Почему ты молчишь? – Потому что я хочу, чтобы ты сдохла. Он не врет. Он желает этого больше всего на свете. Он думает о том, как будет убивать ее. Каждую ночь. И когда-нибудь, видит бог, он ее убьет. Чтобы ничего больше не сводило его с ума. Чтобы она не сводила его с ума. Чтобы заткнуть тошноту, которая превращается в рвоту каждый раз, когда он остается один после их резких и рваных встреч. Его рвет, и когда ему кажется, что он выблевал грязь из себя до конца, то видит ее в коридоре. В зале. В классе. Он видит ее везде в этом гребаном замке. Видит ее вены и чувствует, как внутри закипает она, смешиваясь с ненавистью. С лютой, ревущей, обволакивающей каждый его сосуд ненавистью. Она ничего не отвечает ему, даже не морщится, просто отводит взгляд и уходит. Смешивается с толпой. И он знает, что она будет плакать, ему почти хорошо от этого. Плачь, грязнокровка, потому что я тебя ненавижу и хочу, чтобы ты умерла. Вместе со своими глазами, прикосновениями, поцелуями. И венами. Он закрывает глаза и вспоминает, как ее теплые ладони касаются его предплечья, задирая рукав рубашки. Как она ахает, переводя взгляд с уродской метки на лицо. И его тошнит от осознания того, что и он теперь изуродован, обезображен, клеймен. И он ненавидит ее за то, что она теперь это знает, но все равно блять касается его так, будто это ничего не значит. Потому что он знает, что значит. И продолжает красть ее поцелуи в темных углах замка, чувствуя себя вором, позарившимся на самую дешевую драгоценность. Потому что когда тошнота и ненависть отступают, оставляя боль и ее, то он почти чувствует себя обыкновенным человеком. И он ненавидит, что из всех людей на планете лишь она дает ему это чувство. Он ненавидит ее, ее вены, ее кровь. Он так сильно ненавидит, до хруста костей, до боли стиснутой челюсти, до мыслей о том, как просто разорвет ее руками. Ненавидит так же сильно, как блять не хочет ее отпускать.