Вены

С этим можно научиться жить. Когда-нибудь. Когда он перестанет сталкиваться с ней в коридорах, на занятиях, на завтраке/обеде/ужине. Когда перестанет караулить ее по ночам в коридорах, хватая за руки, утягивая в тень какого-нибудь старинного гобелена. Заставляя ее вырываться, захлебываться слезами, бить его кулаками в грудь. И ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть. Этой ненависти теперь хватало, чтобы утопить всю землю. Чтобы они в ней сгинули, потому что она сжигала их обоих до тла. Потому что никакого сожаления не осталось. Он мог бы научиться с этим жить. И уверен, что все это бы утихло со временем. Осталось дожить до лета, а потом, он точно знал, можно будет обо всем забыть. Вычеркнуть. Вырвать из своей жизни. Избавиться от отравляющего чувства. Потому что для него – это бесполезный рудимент. А она – ошибка Вселенной, она никогда не должна была рождаться. Но родилась и теперь давит его своим запахом, своим присутствием, глазами. Своими хрустальными запястьями, синими прожилками. Он вспоминает, каково это – целовать их, и ждет тошноты. Но она не наступает. И ему хочется засунуть два пальца глубоко в глотку, чтобы вызвать это. Чтобы его вывернуло наружу этими воспоминаниями, чтобы их не осталось в голове. Он когда-нибудь научится жить с этим чувством. И будет ощущать лишь раздражение под кончиками ногтей, желание прокашляться, зуд в позвоночнике. Как это и было раньше до того, как переросло в ненавистное отвращение. И желание ею обладать. До его мозга каждый раз, когда видел ее, доходило, что однажды он научится жить с этим чувством, но без нее. Потому что, как бы вся его ненависть ни пыталась выжечь его сердце, он понимал, что ее существование в его жизни – системный сбой. Ошибка. У этого будет лишь фатальный исход, а он так отчаянно хотел в этой гонке сохранить свою сущность. Потому что рядом с ней он больше не был собой. Или, может, как раз становился им. Но его это мало волновало. Потерпеть еще несколько месяцев, и он обещает, что научится с этим жить. Вырвет ее с корнем из себя, потому что так нужно. Потому что раньше все было гораздо проще, когда ее не существовало для него. Когда она была грязнокровкой, не заслуживающей даже его мысли. Когда он не опустил задумчивый взгляд на ее руки и без участия отметил про себя, как они изящно держат перо. Он так хотел вернуть тот день, когда впервые увидел сетку вен, переплетающихся у запястья, уходящую вниз под манжеты блузки. Когда посмотрел на бьющуюся на шее жилку. Когда его голову впервые посетила мысль о том, какая она на вкус. С тех пор она больше никогда не покидала его. И он научится жить с этим тоже. Сейчас, глядя на нее, как ее пальцы крутят в руках резинку для волос, как она собирает их в хвост, он думал, что жить без этого нужно научиться. Необходимо. Он не хотел быть слабым, а она – это самая главная слабость его головного мозга. Его сердца. Это болезнь. Драко так сильно хотел снова быть здоровым. Он яростно сжал кулаки, ломая перо в руках, ругаясь про себя, доставая новое, натыкаясь на ее заинтересованный взгляд. Отвернись, Грейнджер, иначе я выколю тебе глаза. И он смотрит на нее в ответ, вкладывая в эти переглядки всю свою ненависть, которую смог отыскать даже на задворках сердца. Ему хотелось, чтобы она сгорела и все вокруг увидели, что он все еще ее ненавидит. Что он всегда будет ее ненавидеть. И научится с этим жить. Но она сидела, целая и невредимая. Устало покачала головой, будто надеялась, что он в этот раз уж точно посмотрит на нее иначе. Нашла на что надеяться. Когда-нибудь он сможет жить с мыслью, что разочаровал ее. Что она смогла рассмотреть в нем кого-то большего и лучшего, чем просто Пожирателя, труса, эгоиста и подлеца. А он, меняя маски, доказывал ей обратное, хотя сам же и знал, что она права. «Потому что это не ты, Драко». Откуда ей было знать? Потому что тот человек, которого он подсовывал ей каждый раз – это был настоящий он. И ненависть его настоящая. И это насилие между ними настоящее. Он научится жить с этим обманом тоже. Потому что в один момент весь его внутренний голос вопил, ударяясь о черепную коробку, вырываясь из груди, он умолял, ломая все его внутренности, так сильно просил дать ей хоть надежду поверить в его лучшую сторону. Правда лишь в том, что его лучшей стороны не существовало. Ни для кого. Даже для нее. Как бы сильно он ни считал себя лучше, понимал своей сутью, что слишком темный для нее. Для ее открытых и сожалеющих глаз. Для ее солнечной улыбки, которой она одарила его лишь однажды. Для ее мягких и теплых ладошек, сжимающих его содрогающееся тело. Он слишком темный для ее прозрачных вен под атласом кожи. Он изжует ее, выплюнет и оставит подыхать и даже не прикоснется к искалеченной им же душе. Драко так отчаянно не хотел, чтобы это случилось. И он научится жить с тем, что сделал. Она будет страдать и умолять его, цепляясь руками за его мантию, роняя горячие слезы. Она будет просить, потому что знает – он ненавидит ее. И она уже научилась с этой ненавистью жить. А он нет. Впервые его будет тошнить от себя. И рвать от себя тоже. От своей обреченности, ведь он – лжец. Но его ложь для него же – самая правильная на свете. Он – трус. И за этой трусостью он спрячет в своей обезображенной душе маленькую частичку света. Самую маленькую надежду на то, что она однажды восстанет из пепла и станет дышать полной грудью. Без слез, ненависти, тошноты и боли. Без него. Он так отчаянно хотел, чтобы она не смогла без него жить. Эта надежда станет самой большой ошибкой в его жизни. Потому что, умирая, она оставляет за собой выжженную пустыню, где не вырастет даже сорняков. И когда это однажды произойдет, он научится с этим жить.