s t a t i c 6 0 . 2

Бакалейная на Виллидж-роуд — позор для выхолощенных улиц Честера, города, не имеющего ровным счётом ничего, кроме надуманного престижа и права именовать себя «сити». Сюда от хорошей жизни не зайдёшь; может, разве что погреться зимой у свистящего напольного тепловентилятора, да и тот уже высчитывает дни, когда же главный предохранитель сгорит по воле несчастной. Продавец по-обыденному сидел на старёхонькой табуретке с потёртыми временем ножками, читал не менее старую книженцию, где только нумерация страниц ещё оставалась не тронутой годами, и время от времени стряхивал пепельные крошки с дешёвой сигареты, надёжно примостившейся между длинными пальцами. Читать Доминик не любил. Он и курить-то особо не любил, но с его худыми запросами на жизнь и количеством ресурсов за спиной лучше не пиздеть на Судьбу понапрасну. Уставшие от монотонных букв бледные глаза метнулись вверх — стрелка часов продвигалась к тройке. Конец обеденного перерыва обещал быть скоро. Хотя отличий от рабочего времени и отдыха мужчина особо не наблюдал. Когда ребристая пепельница наполнилась смольными хлопьями до образования небольшой горочки, а покалеченная обстоятельствами книжка с неким раздражением была захлопнута то ли на десятой, то ли на тринадцатой странице, Доминик сложил руки поверх грязноватой витрины и обессиленно уткнулся лбом в предплечье. Он думал о давно засохших и, кажется, сгнивших ромашках, которые когда-то активно цвели в глиняном горшочке на пустующем подоконнике у самого входа в ветхую бакалейную. Он думал о Маргарет и её аппетитно пахнущем ужине, встречающем его каждый вечер. Он думал о том, доживёт ли наверняка до конца этого дня, недели, и если всё же да, то дойдёт ли он до дома?.. Доминик не надеялся — Доминик размышлял. Здесь обычно очень тихо; иногда загудят ворчливые холодильники, оживёт притихшее радио из-за неисправности механизма, неудачным дятлом заколотит по окну мелкая муха, ритмично тараня свою бестолковую голову, проедет мимо тарахтящая машина и заурчит пустеющий живот. Со временем перестали скрипеть даже дверные петли. Им надоело. Скучно. Поэтому, когда в чисто символический получасовой обед мужчина слышит короткий отчётливый стук, не похожий на маниакальные попытки насекомого выбраться из заточения, он тут же замирает. Вроде бы и слишком сонный, чтобы поднять голову, но и озадачен немало, чтобы продолжить отбывать свой отдых. Даже на какое-то время перестаёт дышать, пытаясь понять: кто-то правда постучал в дверь или ему больше не стоит лежать на старой потрескавшейся витрине. Очередной более напористый стук не оставляет выбора. Мужчина выдыхает. Он вздёргивает помятую башку, подставляя её под блестящий тёплый флёр Честерского солнца. Чугунные веки нехотя разлипались; зажмуривались, когда чересчур яркий полуденный свет царапал сетчатку, и через некоторое время вновь раскрывались и повторяли эти бессмысленные махинации ровно до того, пока осовелый взгляд не уставился на маленькую фигуру за стеклом двери. Ребёнок. Мальчик. Приблизившись острой мордашкой к стеклу, он глазел на продавца и, точно поощряя его действия, кивал головой. Глаза мужчины перемещаются на его губы — юноша просит войти, активно выговаривая одно-единственное «пожалуйста». Доминик ненадолго впал в раздумья.  — С ума сойти, вы правда впустили! — настолько радостно, что чуть ли не бьётся челом. — Я бы, наверное, умер без воды. Ужасно жарко сегодня, не находите? — спрашивает и кивает взъерошенной макушкой в сторону ряда с водой. — Мне одну колу. Ховард смотрит на него сверху вниз. Зачем-то представляет, как он оттаскивает его обезвоженный труп с площадки у входа в магазин.  — В апреле, знаете, вообще редко столько градусов встречается, — продолжал юноша. — Даже тени короткие. Обычно они такие только летом. Странно, почему сейчас иначе, да? Вам вообще как? Нравится весна? Мне она нравится только потому, что скоро каникулы, а тёплая погода и зимой бывает. Их разделяли небольшая касса с оттопыренным бортиком со стороны покупателя, пугающее безразличие продавца и молочно-карамельный шлейф, доносящийся от малолетнего чудовища. Он любил детей; точнее было бы сказать он их не презирал, однако у мужчины превосходно развито чутьё на всякого рода лукавство, и сейчас его концентрация в воздухе щекотала нос и отменно играла с нервами. Доминик не ответил ни на один вопрос. Он вообще крайне редко заводил разговор с посетителями. Ему до этого не было дела: люди, знающие, чего они хотят, приходят сюда без лишних слов и уходят с нужными вещами. К чему истомная болтовня, когда можно всё сделать тихо? Вот и Доминик не знал. Поэтому даже неловкая тишина не смутила его. Мальчишка смотрел на рослого продавца, чуть выставив кверху прыщавую морду, оттягивал кулаками карманы зачуханной ветровки, морщил нос, мигал глазами и пунктиром обводил помещение, пока губы, истерзанные сточенными зубами, растягивались в дежурной улыбке. Что-то в нём побуждало мужчину навострить все органы чувств, и с каждой секундой бдительность внутри Доминика росла, тараканами расползаясь по всему телу. Очередной каплей бензина в огонь нездоровых размышлений мужчины послужил тот факт, что мальчишка доныне не встречался ему в этом районе. Не то чтобы он чего-то опасался; ему вообще мало когда приходилось по-настоящему бояться. Просто было... любопытно. И вдруг лёгкая встряска. Внезапная прорва ощущений, так или иначе отдающихся в области шеи, груди, плеч. Он не чувствовал этого, наверное, года три, если не больше, поэтому не успевает среагировать, не успевает перенять контроль над телом, как от тяжести подаётся вперёд, нависая над прилавком. Благо, выглядит так, словно запнулся о ногу. Он чувствует пробуждение; лёгкое движение внутри черепной коробки — эти твари проснулись, пораскрывали свои уродливые слипшиеся глаза, подвигали одеревенелыми конечностями и червивой кучей повылазили из гниющей плоти навстречу новому запаху. Такому необычному, такому насыщенному. Словно торчки почувствовали запах наживы, словно гиены голодные заметили разлагающуюся падаль.  — Ой, — когда стеклянная бутылка уже стояла на кассе и ждала оплаты, голубые глаза напротив на секунду застыли. — А у Вас есть такие жёлтые шоколадки? Ну, с орешками?  — Нет.  — Мм… А красные?..  — Нет.  — А с нугой?  — Тоже.  — Даже Виспы нет?  — Представь себе.  — Тогда… тогда дайте вон те вафли, что ли! — тонкие брови по-детски хмурятся. — Сколько они стоят? Мужчина делает резкий оборот на девяносто градусов. Пальцы, знающие точное расположение продукта на полке, цепляют полиэтиленовый пакет, и тянут на себя. Секунда. Доминик медленно оборачивается к кассе, придерживая в руке пакетик с ванильными вафельками. Секунда. Извечно усталый свинцовый взгляд отчего-то мгновенно замечает, как шальные пальцы хватаются за горло ещё не оплаченной колы: парень дёргается, бросается к выходу, уповая на удачливость и сонного продавца. Ага. Ещё бы. Доминик перегибается через кассу, в пояснице стонут межпозвоночные суставы, — крепкая рука хватается за костлявое плечо воришки, выдавливает из него сдавленный писк и заставляет резко притормозить. Под напором грубой силы юноша тряпичной куклой оборачивается к продавцу, прижимая к груди бутылку и едва дыша. Пытается удержать равновесие — кривые ноги подводят, дрожат от шока и паники, не слушаются, становятся несгибаемым железом; мальчишка ещё не упал только благодаря мужчине. Отхватывает ещё пару попыток сбежать, но руки Ховарда если и схватились, то просто так не отпустят. Долгий зрительный контакт — минута молчания в честь самолюбования мужчины.  — Девяносто шесть пенсов, — убийственно спокойно. Он кладёт свободной рукой пакетик на кассу, взвешивает — щёлканье механических кнопок дробит повисшую тишину. А следом — судорожный вздох.  — Б-беру… Швыряет под нос сталью звякнувшую мелочь, Ховард одобрительно кивает и разжимает пальцы на напрягшемся плече. Мальчишка пулей вылетает из бакалейной, наплевав на оплаченные вафли, а Доминик, всё ещё недоверчиво косясь на скрывающегося за поворотом юношу, инстинктивно чувствует отсутствие одной вещи на прилавке. В день, когда они впервые встретились, его демонов… Его демонов обуяло вожделение.