s t a t i c 6 0 . 2

Навесные брюлики из стекла звонко бьются друг об друга — деревянная дверь распахивается, впуская в дом невзрачного человека. Это был щетинистый мужчина с испитой и осунувшейся физиономией, в чёрном потасканном пальто почти до самых пят, с равнодушно-отрешённым взглядом, прячущимся за стеклом солнцезащитных очков, и с ростом чуть ниже среднестатистического. Он с секунду потоптался заляпанными в дождливой слякоти ботинками по входному коврику, оставляя два неказистых следа, спрятал в карманы потерявшие здоровый оттенок руки и, глядя под нос, уверенно вошёл вглубь. Полы расстёгнутого пальто бились о щиколотки, пока Доминик бесшумным шагом пересекал помещение, щёлкал выключателями, смаргивал жжение в глазах от ярких светильников, приносил с улицы маленький стаканчик, который за ночь дождь залил водой под завязку, и бережно выливал жидкость в крохотный глиняный горшочек с… почти цветущим шаром петуний. Он попутно сбрасывал с себя одежду: сначала кашемировый шарф, затем тяжеловесную тушу пальто, повисшую с обеих сторон широкого стола; нелогичным считалось снимать солнцезащитные очки в самый последний момент, но Доминика это не особо волновало, ему они нравились. Запах можжевеловых ягод, трескучего масла, жареного ростбифа и напоенных специями тушёных овощей встретил мужчину ещё на пороге в дом. Швырнув обувь в плетеный комод, он, манимый запахом и музыкой из кухни, сворачивает за угол и тут же натыкается взглядом на широкую спину. — Пришёл-таки, — девушка снимает с конфорки обожжённую сковороду. — Поздновато для понедельника. — Возился с отчётами. — Понятно. Доминик обходит девушку, подходя к раковине, пускает воду и умывает руки в тёплой струе. — Сегодня было так жарко. Я чуть с ума не сошла без вентилятора! Днём ещё детвора приносила газеты, рекламные буклеты выбросила, несколько изданий подобрала. Там и для тебя найдётся, что почитать, я уверена. Иди со столика возьми в зале, если хочешь. — Не хочу. — Соседка приходила минут сорок назад, у которой ещё в прошлом месяце трубы потекли, говорит, что потёк уже кран, и просит, чтобы ты к ней заглянул. Я сказала, что ты зайдёшь завтра. Доминик садится за стол, прикрывает глаза. Ему не нравилось чувствовать себя уставшим. Работа продавцом не напрягает умственно, зато физически выматывает отменно. — Мясо ещё горячее, так что аккуратно, — тарелка приземляется на стол. Девушка усаживается напротив со своей порцией белков, жиров и познавательных статей на страницах женского журнала. — Кстати, Дом, ты не видел мой огуречный лосьон? В бутыльке пластиковом такой, зелёный. — Мгм, он… — Я его в прошлом году купила по акции, и сначала мне он очень даже приглянулся, а потом уже не очень. — Маргарет… — Грейс сегодня сказала, что если им месяц пользоваться, то только тогда будет эффект! Представляешь? А я-то уже его и забросила. — Под ванной. — Что под ванной? — женщина озадаченно свела брови. — Он под ванной. — Прекрасно! Тогда сегодня я начну им пользоваться. Часы тикают. В ушах дребезжит металлический звон. Доминик впихивал в себя остатки говядины под лазерным прицелом глаз напротив. Женщина смотрит на него, подперев подбородок рукой, переводит взор на тарелку, на страницы журнала, на него, на тарелку, на него, на вилку, на губы, на исчезающий кусок мяса во рту, на него. Темы для разговоров иссякли. Уютное молчание по щелчку трансформируется в неловкое. Радио захлёбывается в помехах. Часы тикают. Насмешливо дзинькает металл. — Что-то случилось? — Маргарет подаёт мужчине салфетку, когда тот случайно запачкался в соусе. — Так заметно? — Ты обычно не молчишь так долго. — Вот как, — вилка проезжается резцами по тарелке, скрежет с секунду таранит уши, Доминик откладывает недоеденный ужин. — Сегодня во время перерыва в магазин пришёл один парень. Пытался стащить из-под носа минералку. В ушах фонит белый шум, вперемешку с безразборным жужжанием насекомых. В голове была полная чехарда, его черепную коробку арендовал рой помойных мух. С лёгким шуршанием закрутилась бобина — они отплясывали мамбо, ползали по мозговым извилинам и откладывали там личинки. Они были его друзьями-паразитами, кормились его мыслями и эмоциями; они сжирали всё, что созидало в Ховарде человека. Они были его единственным фильтром. Он помнит, что целью пацана была не минералка, а маленькая банка колы. Просто ему показалось, что так будет звучать приятнее, более конкретно. Просто ему подсказали так мухи. Просто они нажужжали ему это. Стратегического смысла в его каждодневной лжи не было. Враньё являлось даже не привычкой; это было стилем общения, его единственной формой коммуникации. Он воздвиг словесную инфляцию. Теперь это просто игрушки, метод воздействия. Мужчина слышит сдавленный смешок. — Жара расплавляет мозги, — хихикает Маргарет. — Да, безусловно. Но минералку в итоге купил, а телефон у весов умудрился стащить. Хотя бы сигареты не тронул. — О! — воскликнула та. — Я читала об этом в газете. Позавчера вроде... Уже несколько подобных случаев в нашем районе, и все пострадавшие — продавцы, представляешь? Попытки воровства вовсе не редкость у нас, но такое — просто возмутительно! Мне так жаль, что ты потерял свой мобильный. — Его всё равно надо было менять. Им только двери подпирать, зарядку даже едва ли держит. Там в твоих газетах есть что-нибудь про телефоны, м? Электрическая коробка издаёт звонкий лязг — два ломтика поджаренного хлеба подпрыгивают и застывают внутри машины, за окном разъярённые и громкоголосые родители зовут нерадивых детей под своё крыло, а где-то в недрах сознания Доминика с таким же звоном вылетает испечённое под хрустящую корочку осознание: — Ты слушаешь меня? — А? — не отрываясь от газеты. — Ты знал, что душевное состояние и поведение ребенка являются своеобразными индикаторами семейного благополучия? В неблагополучной семье взрослеет неблагополучный ребёнок. Несправедливо! Я бы запретила заводить детей тем, кто не может обеспечить хотя бы психологическое спокойствие среди членов своей семьи, — мотает головой, цокает, замолкает и вновь теряется в страницах. Радио тарахтит. Часы тикают. Девушка закидывает ногу на ногу — металл бренчит густой трелью. Доминик стучит пальцами по столу. На языке вертятся вопросы, щекочут губы, но он сглатывает их, отпивает чай, снова сглатывает. Душу терзают рассерженные псы, которым этот спектакль давно осточертел. Его демоны зевают, перекатываются с бока на бок, разминая закостенелые конечности, им смертельно скучно. Ховард смотрит на плоды своих недельных трудов и боится признаться в их уродстве. Живность его внутреннего зоопарка, которую он подобрал с грязных улиц, чтобы заполнить пробелы внутри, нашёптывает пакостно: «Не то, не то, совсем не то». Радио мотает никому не сдавшийся блюз, плюётся пылью, игрой саксофонов. Часы. Тикают. Долбятся сквозь нехитрый механизм, капают на туго натянутые нервные узлы, ознаменуют вновь наступившую тишину и каждую секунду — тикают. Тик. Тик. Тик. Тик. Стрелка дрожит на одном месте. Механизм настенных часов дал сбой. Механизм в голове мужчины — тоже. — Я прогуляюсь. Он резко встаёт со стола, в прихожей натягивает водолазку и повязывает шарф. Доминик ожидал услышать хотя бы ответное пожелание удачи, пусть для него это слово — ничего не значащий, пустой слоган. И чувствует, как в груди горячей смолой разливается негодование, и разочарование протекает холодком по затылку, когда слышит: — Пятьдесят процентов семей! Это просто немыслимые цифры… Замок отворяется. Дверь громко хлопает. «Не подходит… — думает он. — Переигрывает». Запутанные в десяток узлов улицы, дорожки, развалившийся камень влажной брусчатки, мерцающие огни фонарей, затухания лампочек в окнах поблизости, последние измученные вздохи Честерского бодрствования и псевдоромантическое сияние тусклой луны. Доминик идёт по тротуару. Сначала он не знал, чем себя занять. Пробовал считать собственные шаги — сбился после пятьдесят восьмого и начал заново, потом тридцативосьмилетний мозг осознал, что эта затея не очень-то и адекватная, и мужчина начал считать скамейки. Сначала их было пять. На шестой мужчина снова вошёл в тупик и понял, что занимается ерундой, но на двенадцатой скамье он решил немного посидеть. Через минут десять, пуская струи табачного дыма, он вновь ступает по тротуару. Его часто можно было заметить вечерами, снующего туда-сюда. Иногда он ходил в магазин, закуривал сигарету и шагал невесть куда, засунув руки в глубокие карманы. Иногда он разговаривал со здешними туристами на вполне приличном испанском и нередко ходил в городскую библиотеку, дабы запихнуть в себя как можно больше слов, идиом, афоризмов, а потом перед сном рассказывать о прочитанном Маргарет. А ещё интереснее выдумывать на ходу какие-нибудь нелепые словосочетания и смотреть, как глаза напротив искренне удивляются, а сама девушка томно восхищается: «Я такого никогда не слышала!». Ховард хмыкает. Я тоже. Слоистые губы требовательно втягивают горячий дым, лёгкие съёживаются от очередного затяга — Доминик давится, откашливается, ноги несут его к ближайшей урне. Сигарета глухо падает на бетон, мужчину тянет рвать. Желудок корчится от тяжёлых слизких шаров внутри, когда они натужно пытаются протолкнуться по узким проходам прямиком к горлу. Доминик держится за ободок бачка, хватает воздух, хрипит и с разочарованием к себе понимает, что снова скурил слишком много. Снова. Скурил. Слишком. Слишком, слишком… Организм сопротивляется отраве, которую мужчина пытается ему всучить изо дня в день, как если бы очередной коммивояжёр талдычил о новом пылесосе, который обязательно нужно купить именно вам. Но он не прислушивался к собственным ощущениям. Как и не купил бы пылесос. Внутренние органы приютили вредные вещества — желудок решил оставить забавы на одному Дьяволу известное «потом». Поднявшись, Доминик зацепил упавшую сигарету, бросил в урну и продолжил идти по тротуару. Впереди его ждали тринадцатая скамья и ступеньки, ведущие в хозяйственный магазин.       — Мы закрываемся через пять минут, Ховард, — ватный голос ненадолго выводит его из мутного состояния. Он волновался, что табачное амбре не успело выветриться, поэтому пытался стоять поодаль от присутствующих, отчего выглядел ещё более нелепо, — не медли с выбором! Старушка хихикает, кривит нос и щурит глаза, отчего морщин на лице увеличивается втрое. Стул протяжно скрипит, когда она поднимается и приветствует его. — Мне только верёвку, два метра, будьте добры, — поджимает губы в улыбке и достаёт бумажник из кармана джинсов. — Альпинизмом небось занялся? — смеётся, сгребает с подставки всученную мелочь и отдаёт пакет в руки. — А то, — Ховард подмигивает старушке и следом за какой-то женщиной покидает магазин. Домой возвращается с тенью отчаяния, запирает дверь, скидывает с себя одежду, тащит в руках пакет и размеренным шагом проходит на кухню в попытке застать Маргарет. Как ожидалось, она сидит за тем же столом и листает журнал. Оно неудивительно. В другой комнате девушка попросту не может находиться. Металлическая цепь гадюкой тянется от продольной трубы батарей и окольцовывает грязную женскую щиколотку, радиус максимум три с половиной метра, достаточно для того, чтобы иметь возможность зайти в туалет сбоку. Не то чтобы кто-то из девушек когда-то пытался сбежать. Зачастую поставленные условия держат покрепче оков кандалы. Девушка поднимает голову, стоило лишь периферийно уловить мужчину, и улыбается его приходу. Доминик знал, что из неё выйдет плохая актриса. Знал, но не предполагал, что всё будет настолько безвкусно. Он смотрел ей в глаза и ничего не говорил. Пакет упал на стол.       — Что это? — заторможено протягивает та. Она сразу вспомнит, что пакеты из ближайшего продуктового — красные с белым логотипом, а этот вовсе не оттуда.       — Ты купил нам лампочку в прихожую? — предполагает и тянется руками к пакету. — Молодец! Давно пора. Но руки её замирают. Она поднимает на мужчину потерянный взгляд. Ховард любит этот взгляд. Приятно, когда тебя понимают без слов. Маргарет не спешит говорить. Всё правильно — это даже не антракт, это конец спектакля; было очень приятно смотреть на потуги страшащейся, однако Ховард в очередной раз прибегает ко фразе «не верю!».       — Подымайся, — приказывает сухо. А внутри уже отплясывают бешеные псы и грызут кровавыми клыками прутья грудной клетки, силясь снести к чертям ограждение. Замок на цепи задыхается в металлическом хохоте, когда мужчина вставляет в скважину ключ, освобождая ногу женщины от заточения. Ховард хватает под руку свою… ах, да, жену и тащит её за собой в прихожую, попутно стащив со стола пакет. Обычно именно в этот момент он вспоминает настоящие имена девушек. Момент, когда последние надежды прошли все этапы разложения, а терпение ускочило за плинтус. Имя этой он, кажется, запамятовал надолго. Продолжать называть её Маргарет — бессмысленно; она, как и несколько девушек до неё, не справилась с поставленной задачей, она не достойна называться её именем. Пустышка.       — Доминик! — уже визжит, визжит до пульсирующей дрожи в ушах, визжит, что вот-вот слёзы пойдут по розовеющим щекам, ведь она понимает. — Не надо! Пожалуйста! Я сказала что-то не так? Прости, давай заново, я буду очень стараться, только не делай этого! Слышали? Она будет стараться! Доминика такие слова только раззадоривали. Раззадоривали, потому что стараться надо было с самого начала, когда к горлу впервые приставили холодное лезвие ультиматума. Мужчина пинает ковёр в сторону, цепляет рукой металлический крючок, торчащий из пола, тянет, раскрывает подвал — девушка изо всех сил цепляется руками за дверные балки, когда Ховард пытается спуститься вместе с ней по лестнице вниз. Она расцарапывает ногтями предплечье, силясь вспороть набухшую от уколов кожу, кусает неровными зубами за шею, вгрызается в мясо, точно обезумевшая рысь, и трясёт головой из стороны в сторону, проникая клыками глубже и надеясь, что всё ещё сможет вырваться. На последнем мужчина задушено шипит сквозь стиснутые зубы и, не найдя способа получше, хватается за выжженные химией волосы, наматывает их на один оборот вокруг пальцев и грубым рывком дёргает в сторону. Девушка воет. Зубы размыкаются, и она тянется всем телом за движением руки Ховарда. Хватается за голову, пытаясь ослабить тягу, и хрипит надрывно. А в голове тучи жужжащих мух восторженно носятся в дрожащем мареве и создают этот мерзостный белый шум, лавинообразно нарастающий, который Доминик слышит каждый раз, когда они пожирают его Человека. Человека, которого уже давно подмяли под себя и положили ковриком у входа. Мужчина звонко охаживает пятерней по шумному рту, обжигает солёные щёки тяжёлой ладонью, вынуждая кричащую зажмуриться, и, сделав шаг в сторону, швыряет её по лестнице вниз. Она спотыкается о собственные ноги, летит туловищем вперёд, застревает между деревянными ступеньками по щиколотку, выворачивает последнюю к чертям, визжит как резаная свинья, и Ховарда уже начинает от неё тошнить. Его демоны бесстрастно вскидывают морды, она им не нравилась с самого начала. На этот раз всё пройдёт быстро. Поднявшись на пару ступенек, он выглядывает наружу. Смотрит с секунду на обстановку в доме, подбирает упавший пакет и бесшумно опускает крышку подвала. Радио на кухне мотает никому не сдавшийся блюз.

Bee Gees – Stayin' Alive