s t a t i c 6 0 . 2

На следующий день после событий в 4 главе.

Существовать без постороннего шума в голове, слышать собственные мысли, пусть и надсадные, скучные, но не глушимые безотбойным жужжанием помойных насекомых, — непривычно пугающе. Делать шаги по квартире, дышать настоявшимся воздухом, смотреть на себя в зеркало без липкого ощущения незавершённости. Никто внутри не требовал Маргарет для довершения скудной картины, вроде бы их всё устраивало, а Ховард даже понадеялся, что зоопарк его беззвучно подыхал. Плевать, что это понесло бы непоправимые последствия для самого мужчины, сейчас он понимал, что эта шёлковая тишина — то, ради чего он так долго надрывался. Её не было даже в те немногочисленные вечера, когда мухи его злопамятные получали Маргарет на растерзание, вынуждая Доминика в который раз влезать в порванные колготки. Этот моноспектакль имел краткосрочный эффект. Он снимал симптомы, но не боролся с болезнью. Потому что Доминик со своими образами был лишь уродским контрафактом, пустышкой, чья роль на сцене ограничивалась лёгким разогревом, чтобы публика не начала рвать на себе волосы в ожидании кумира. Смешно, но эта тишина снизошла до Ховарда после того, как безымянный мальчишка провёл с ним время. Настолько легко, что мужчина боится в это верить. Вызубренный сценарий, действия, отточенные до механизма, — шприц захлёбывается в химическом яде, игла ввинчивается в цилиндр, грызёт себе ямку под кожей и терзает измученный сосуд. Боль вперемешку с тягучим наслаждением. Ховард ослабляет жгут на руке и поднимается с пола. Инъекция за инъекцией он пытается продлить это ложное ощущение гармонии, уравновешенности, стабильности. Ощущение, которое в реальной жизни добывается постоянным многолетним трудом, спортом и терапией, каждый день подогревается на его ложке и вводится внутривенно. Ховард — крыса, из раза в раз нажимающая на рычаг, который посылает в её мозг приятные электрические импульсы. Это его вид зависимости. Зависимости от одиночества в собственной голове. Ховард перекрыл поток тёплой воды, когда ванна наполнилась почти под завязку, и, не став снимать старые треники, перелез через бортик, с секунду морщась от обострённых ощущений. Принимать ванну, будучи торкнутым вдрызг, — его извращённое хобби. Тело парализовал конвой обезумевших мурашек. Перед глазами уродливая настенная плитка, над головой одиноко мерцающая лампа с синеватым отливом на проводе, а внутри грёбаный карнавал. Статично широкие зрачки пунктиром огибают помещение, мужчина переводит взгляд на небольшой серый коврик у подножья ванны. Каждая его ворсинка двигалась обезумевшей пиявкой, вызывая у мужчины лёгкую тревогу и желание блевать. Тёплая вода бесстыжей шлюхой ластилась к телу, затягивала, ласкала будто бы реальными руками, и от этого в экстазе поджимались пальцы ног. Очень грубое и жёсткое состояние. Собственные конечности не слушались, и тянуло спать. Мысли вдруг проваливаются куда-то спутанным клубком, сознание мерцает на грани беспамятства. Ховард просто прикрывает глаза, но его тут же заволакивает сон. Просыпается медленно, на удивление, ещё не захлебнувшийся от уже подостывшей воды. По мышцам ползают всё те же сладкие импульсы, а в голове неизменно господствует дурман. С закрытыми глазами всё кажется утопичной фантасмагорией. Настолько хорошо, что поверить трудно. Осознание, что одиночество этой комнаты он разделяет не один, приходит не сразу. Ховард раскрывает глаза. На противоположной части ванны в до невозможного вольготной манере развалился он, неизвестно с какой планеты свалившийся и по какой причине именно сюда, в ржавеющую ванну мужчины с плохой репутацией. Но точно знал, что неспроста, поскольку плеяды созвездий в тускло-голубых глазах фантастически подчёркивали наркотический хаос внутри мужчины. Мальчишка, откинувшись на спинку, согнул ноги в коленях и развёл их в стороны. В сияющих бледных пальцах дымился огонёк наполовину скуренной сигареты, а из тонких губ вырывались дымные кольца. Те взвинчивались, отсвечивали ядовито-зелёными прожилками, переплетались серпантиновыми струями и разбивались о потолок.       — Эй… — связки плохо поддавались, речь звучала медленно и раскатисто. — Какого хрена ты… куришь в моём доме?       — А ты запрети, — сальные кончики волос елозят по шее, когда он по-кошачьи накреняет лохматую голову вбок и всматривается в Доминика, освещённого синеватой ламой, так, что у последнего сводит яйца от интриги. Ховард не был уверен, требуются ли для этой способности какие-то врождённые качества, определённое созвездие на небесах или комбинация карт, но блуждающая мечтательность, сочащаяся из каждого дюйма тела напротив, не была даже похожа на случайность или вытренированное умение. Если в этом мире и существовали глаза, способные в миллионной толпе приковать к себе внимание мужчины, то Доминик сейчас как раз смотрел в них. Мальчишка сидит в ванне полностью одетый, и губы его сухие приобрели невообразимо красивый фиолетовый оттенок. Он был настолько впритык, что если бы придвинулся ещё ближе, то просто-напросто бы оседлал бёдра мужчины.       — Расскажи мне… — парень делает паузу, чтобы снова затянуться, и Ховард ловит себя на мысли, что дым его сигареты настолько магический, почти нереальный, что он хотел бы втянуть его с сухих мальчишеских губ, — расскажи мне, Доминик… как так получилось, что имея не дюжинный ум и такое смазливое личико, ты в итоге работаешь в придорожной бакалейной, а за несколько лет единственный, кто отсосал тебе, это совершенно незнакомый малолетний парень с улицы? Вопрос, честно говоря, как дротик. Ховард хотел бы отмотать время на пару секунд назад и остановить его, чтобы просто смотреть на курящее создание в испачканных кедах, провожать загипнотизированным взглядом летящие кольца и никогда в жизни не слышать этого вопроса.       — Я бы ещё и трахнул этого парня, — переводит тему, как ребёнок, и позволяет мальчишке смотреть на себя внимательно, оценивающе. — Но после того, как его вырвало мне под ноги, пропало всякое желание.       — А, по-моему, ты просто испугался.       — Испугался? Юноша улыбается. Ховард смотрит на его змеиные губы и хочет, чтобы та маленькая ранка снова порвалась и испачкала кровью его подбородок. Совершенно потрясающий вид, будто бы созданный для того, чтобы сорвать тормоза его маленького вагончика жизни, снося торопливый механизм с рельс на бешеной скорости.       — Испугался, да, — Ховард втягивает живот, когда на него опускается мокрый ботинок мальчишки, и глядит с вопросом на последнего исподлобья. — Кому, как не тебе, знать, какого это, когда дерут в неразработанный зад? Мысок обуви проезжается по голой коже, резина беспрепятственно оглаживает вереницу рёбер и пятка вот-вот придавит чувствительную впадину пониже. Доминик успевает схватить за голень, не давая совершить задуманное, и сверкающий металл в глазах мужчины прорезает путь вдоль глотки юноши.       — Хочешь тоже узнать? — хватка на ноге не ослабевает, кожа под пальцами бледнеет, а по сосудам бежит адреналин вперемешку с наркотиками, окрашивая тело в дымчатый синий, как ретивый огонь горящего спирта.       — Столько грубости. Ты по-другому и не умеешь, — по его губам змеится нахальная улыбка, и в глазах бесятся адовы черти, — будто ребёнок, обиженный жизнью. Мальчишка смеётся, и Ховард задыхается, наблюдая как кожа на его шее поблёскивает совершенно космическими оттенками. Ему холодно. А к тощим рукам уже подступила нездоровая синева. Мужчина молчит пару секунд, мысленно проводя глазами по хитросплетениям из нитей на зелёной кофте, не даёт сказать мальчишке больше ни слова.       — Слышал историю о парне, который сам себе яму роет? — раззадорившись, старается говорить спокойно, ведь нестерпимо хочется обсмеять глупую малолетку. — Будь умным мальчиком, не суй свой нос в дерьмо, которое тебе по горло. Пальцы наконец расслабляются, но ногу не выпускают — Доминик забегает пальцами чуть дальше, к шнуркам, и безотчётно начинает распутывать узлы.       — Угроза за угрозой, — мальчишка вытягивает руку за бортик и укладывает макушку себе на плечо, не переставая по-детски невинно улыбаться. — Настолько привык, что по-другому тебя не воспринимают всерьёз, что даже с подростком продолжаешь бросаться громкими фразами? Ховард замирает. Сглатывает ком в горле.       — Когда успел стать таким смелым?       — А знаешь, почему? — не унимаясь, мальчишка пропустил вопрос мимо ушей. Он весь дрожал, покрывался лёгкой рябью от холода воды и незыблемого ледника внутри грудной клетки мужчины. Под его глазами молниями расползались сиреневые капилляры, а губы стали под цвет кожи — бледные-бледные. Только та маленькая ранка, не дающая покоя безумному взгляду мужчины, алеет, становится ярче, и с каждым движением губ зажившие ткани помалу расходятся, приближая к реальности желание Ховарда увидеть скатывающуюся кровь.       — Потому что ты неудачник, Доминик, — бросают ядовито и высасывают весь воздух из лёгких. Видимо, когда Господь раздавал детям своим инстинкт самосохранения, мальчишка стоял в очереди за сигаретами. Не отрывая взгляда от мужчины, пацан закидывает вторую ногу ему на грудь и припечатывает его к стенке ванны. А по деревянной двери заскорузлыми когтями скреблись его расчувствовавшиеся псы. Они слышали кипение в крови Ховарда, чувствовали его намерения и хотели это видеть. Поэтому скулили, переходя на первобытный рык, соскабливали краску, бились лбами, но дверь не поддавалась, ведь наркотики делали их слабыми. Им никогда не преодолеть это препятствие. Сердце обдаёт волнующим жаром, по венам гонит пламя. Мужчина хватается за ноги мальчишки и одним рывком дёргает их на себя. По ванной проносится гулкий звук ударяемой о чугунный бортик головы и заглушённый толщей водой вскрик. Пацан погружается под воду, соскользнув по стенкам вниз. Ховард набрасывается без промедления. Оседая на колени и грубо ухватывая юношу за шею, вгоняет его, уже приподнявшегося, обратно на дно.       — Сукин сын, — голос хрипит от ярости, перед глазами размазанное рябью воды лицо малого, а в руках пульсирует чужая жизнь. Вой обезумевших псов на фоне мерзко диссонирует, и Ховард осознаёт, что душит мальчишку по собственному желанию. Не потому, что ему напели это мухи. Юноша был наполовину под водой. Ноги его съехали на бёдра Доминику и переплелись в лодыжках, чтобы не дать себе оказаться полностью под мужчиной. На посиневшей шее прямо под сжатыми пальцами восторженно цвели кровавые лилии, ногти вгрызались в кожу с намерением порвать, а у пацана не осталось больше воздуха в лёгких, и он просто держал рот раскрытым и смотрел на Ховарда уплывающим взглядом. Убить мальчишку так просто, без особых прелюдий, свечей и шампанского — не в интересах мужчины. Нет, в этих действиях был совсем другой посыл. Доминик топил пацана и ждал, пока глаза его не наполнятся ужасом и страхом, пока он не начнёт содрогаться в панике и умолять его остановиться, ведь это будет его маленьким признанием, снятием позиций, откровением. Это будет значить, что парень добровольно соглашается с его властью. Поэтому, пока его внутренний таймер с обратным счётом позволяет ему перекрывать чужое дыхание без страха убийства, он будет всеми силами доказывать своё превосходство и тянуть звено пищевой цепочки вниз. Хочешь, я стану твоим хищником, пацан? Бесило. Бесило, что подросток под водой смотрел бесстрастно и с толикой усмешки, будто бы устало ожидая конца этого спектакля. Бесило, что мужчина надрывался до покраснения, а всё безрезультатно. Пальцы его до багровых пятен вгрызались в шею, сжимали, царапали, и с каждой секундой власть мальчишки над мужчиной росла, подавляя волю последнего, а силы Доминика истощались. Он уже не замечал ни черта, видя перед собой лишь чёрные пятна. Казалось, прошла целая вечность, когда темень в глазах наконец рассеялась, и стоило лишь снова опустить взгляд на собственные руки, Ховард замер с совершенно испуганным видом. Вьющиеся чёрные локоны Маргарет под водой казались расползающимися сорняками, это пугало и завораживало одновременно. Красная помада на чётко вычерченных губах контрастировала на фоне серо-синей ванной, Ховард не мог налюбоваться этим видом. Его руки сжимали тонкую, изящную шею; шею, которую он целовал каждые день и ночь, а теперь вместо засосов на ней пестрели следы от удушья, Доминик захлебнулся собственным возбуждением, почти похотью, и, поддавшись влечению, опустился ниже к её лицу. Маргарет на исходе жизни выглядела как девушка его мечты. Внутри всё сжималось, переворачивалось, томилось. Этот пыл её явно ранит. И вправду, где его манеры? Ему должно быть чертовски стыдно за твердеющий член или хотя бы за похабный взгляд, но он не чувствует ни боли, ни печали. Мёртвым же по барабану, у кого там на них стоит. Поэтому ныряет под воду, манимый предсмертной красотой безысходности, и с закрытыми глазами находит её губы, целуя так, как никогда ещё не целовал. Вода проникает в рот, стекает к горлу, мужчина давится, злится, ведь хочет целовать её до смерти, а с такими темпами этот поцелуй заберёт их обоих до преисподней. Поэтому вытягивает девушку из воды, удерживая за горло, и припечатывает её к уродской плитке, примыкающей к ванне. Смотрит с секунду, чтобы насладиться видом загнанной жертвы, а вместо красной помады на девичьих губах — синющие прожилки, и чёрная копна волос сменилась короткими патлами. Не успевает опомниться — мальчишка притягивает его требовательно мокрыми ладонями за волосы, и от резкой смены температуры по животу пробегают электрические импульсы, ведь губы у юноши ледяные, а вкупе с разгорячённым телом Доминика поцелуй выходит поистине крышесносным. Впиваясь в рот встрёпанного подростка и удерживая его перед собой за холодное горло, Ховард чувствует горьковатый запах табака. Его маленькая пепельница курит дешёвые сигареты и не брезгует бодяженной примесью, от которой несёт как от помойки, и теперь эту помойку Доминик слизывает с его губ и вроде бы даже не морщится. Вместо этого охаживает свободной рукой по блядским ногам, в который раз раздражаясь от их худощавости, и заставляет скрещенные лодыжки на его спине приподняться чуть выше, давая себе возможность быть почти впритык к подростку. К подростку, от которого несёт дешёвым табаком, и, кажется, Доминику это нравится. Пацан задирает свою бестолковую голову, всё подставляясь под поцелуи, а по губам мужчины уже проносится пульсация, мышцы ноют, от трения кожу начинает саднить — Ховарду давно не двадцать, и поцелуй перестаёт ощущаться уже после первой минуты. Больно и скорее стрёмно, чем как-то ещё. Но отстраниться не получается. С каждой попыткой притягивают обратно, хватая за волосы, как за короткий поводок, кусают почти болезненно неровными и сточенными зубами, и поцелуй тут же вязнет, становится терпким, вызывая отвращение и рвотные позывы. К мокрому лицу мальчишки липли его же волосы, лезли обоим в рот и застревали в зубах. Взгляд у подростка мутный, голодный. Он был похож на фанатика, добравшегося до желаемой цели. И Ховард понимает, что теперь в оковах держат его. Понимает и хочет сделать финальный рывок. Но как только ослабляет хватку на шее, мальчишка, будто бы выжидавший именно этот момент, отталкивается от плитки и накидывается на него, давя на плечи всем своим мизерным весом. И этого хватает для того, чтобы Доминик свалился назад, больно ударяясь затылком о вытянутый кран и погружаясь под воду. На полу уже образовались лужи, создавая склонившегося над мужчиной мальчишку в мутном отражении, но это не волновало никого. Это были секунды. С первым вздохом вода проникла в дыхательные пути через нос, вызывая острые и малоприятные ощущения, мужчина на рефлексах выдохнул весь имеющийся воздух. Подняться не получалось. Пацан сидел на груди, сдавливая немощными пальцами шею Ховарда, будто бы решаясь на реванш. Это были секунды. Секунды на то, чтобы разжать судорожно сжатые руки, сбросить с себя юношу, вынырнуть на воздух, сделать первый громкий вдох, проморгаться и, всё ещё тяжело дыша, осознать, что одиночество холодной ванной всецело его. Пол абсолютно сухой, вода всё ещё тёплая, а напротив был только бледный бортик чугунной ванны. Захлёбываться в воде, будучи торкнутым и во сне, — не его хобби. Издержки производства, не иначе. Но в следующий раз Ховард подумает дважды, прежде чем залезет в ванну под наркотой.

Четверо суток спустя

Чёткий план в его голове так и не формируется. На его обдумывание не остаётся ни времени, ни сил, потому что Ховард уже как четверть часа находится на всё той же детской площадке. Стоит даже не рядом с качелями, а где-то поодаль, возле скамеек под кучерявыми деревьями, будто бы поджидая в засаде, хотя никто ему не говорил, что, увидев здесь впервые мальчишку, он обязан увидеть его ещё раз. Честер — город большой, но почему-то Доминик был уверен, что для пацана он ограничивается лишь парой-тройкой улиц. Свернув с привычной ему центральной дороги, ведущей из бакалейной прямиком к дому, спрятав под пальто беснующихся псов, чтобы не вылазили не по команде, Ховард решил попытать судьбу и найти так понравившегося его зверью мальчугана, чтобы проверить, действительно ли он способен заглушить на весьма длительное время этот отвратный шум в голове. Как если бы у мальчишки был за пазухой глухой намордник, которым он оснащал каждую из его пакостных псин. Доминик действует, следуя собственным интересам, но и это его немного раздражает. Не заслужил юноша такого внимания. Совсем. Он стоит в кромешной тьме, разорванной на части одним-единственным осмелевшим фонарём, который, возвышаясь на тонкой ножке, освещал треть площадки, и деревья в метре от него бросали на мужчину защитную тень. Его почти не было видно, но Ховард и не стремился быть незаметным. Он просто нашёл для себя лучшую точку обзора на приставленные бок к боку малоэтажки и саму детскую площадку, которая, скорее, была пристанищем для таких отбросов, как мальчишка. В полумраке весеннего вечера он замечает огонёк зажжённой сигареты. Уверенность в том, что это курит тот самый пацан настолько острая, что, в случае иного варианта развития событий, Доминик совершенно точно психанёт. Вылезает из своего теневого укрытия, чувствуя невероятное воодушевление, но вместе с тем нарастающую панику. Внутренний голос подначивает и спрашивает, что он будет делать, если это правда он. Действительно, что?.. И всё равно Ховард упёрто приближается к сгорбленной фигуре в десятке ярдов от деревянного заборчика площадки. Плевать он хотел на последствия. Он не должен бояться своей цели, иначе сам рискует стать чьей-то целью. Всё просто. Казалось бы. Креститься Ховард не хотел, но всё же не ошибся, когда рядом с тем горящим огоньком обнаружилось ещё пара таких же. Благо, невзрачность — его второе имя, заметить мужчину трудно, как ни посмотри, но если ты имеешь дело с уличным отребьем, то лишняя осторожность всё-таки не помешает. Три затемнённых силуэта в небольшом промежутке между гаражами аккурат за выкрашенным заборчиком площадки. Стоят полукругом, курят в ноги, что-то в полголоса обсуждают, иногда похрюкивают хриплым смехом. Стоят и все в навороченных шмотках, все в брендовых тряпках, стасканных с рыночных прилавков за гроши, с логотипами по самые яйца, и рядом с ними, не входя в общий круг, неуёмной мышью крутится туда-сюда мальчишка. Его личная головная боль в изуродованных конверсах. И Ховард почему-то был уверен, что среди этой кучки пубертата пацан единственный, кто заметил мужчину. Возможно потому, что взгляд у Доминика острый и меткий, и его попросту трудно не ощутить на своей шкуре. Но, скорее всего, крыша Ховарда просто съехала окончательно. Выудить из толпы подростков нужного — задача хитрая, со множеством нюансов и подводных камней, а Ховард шёл на риск, только если все другие варианты, более благоприятные для его задницы, уже опробованы. Пока что ни один из вариантов ему не угодил. Из затемнённого уголка послышались недовольные возгласы. Доминик накренил голову вбок, давая себе шанс на хотя бы мизерное понимание ситуации. Для чего-то же эта толпа собралась здесь, правильно? Вид пришпиленного к кирпичной стене мальчишки был душещипательным. Парни окружили его голодными гиенами и что-то едко-едко выплёвывали из своих прокуренных ртов, Ховард их не слышал, но понимал, что если чёрная полоса в жизни пацана и должна была настать, то это происходит прямо сейчас. Ховард усмехается. Смотреть на экзекуцию малолеток — занятие нудное и утомительное. Отовсюду сочится приторный пафос, необоснованное превосходство. Это мешает нормально дышать, и Доминик даже подумывает прогуляться где-нибудь часок, чтобы потом прийти на место кровопролития и утереть несчастному щенку слёзки. Если, конечно, от этого щенка что-то останется. Останется ведь? Однако Доминик стоит и продолжает наблюдать, как пацаны таскают его дрыщавого воришку… за волосы? Мужчина кривит губы от отвращения. Видит Бог, эти дети доведут его до белого каления. Будто смотрит на расправу пьяных девочек, не поделивших какого-нибудь красавчика из параллели. В который раз пытается понять психологию подростков. Сжатая сигарета в кармане набухает от пота. Ховард решает её зажечь, надеясь, что свет от зажигалки не привлечёт внимание его ретивых мотыльков, жадных до крови. Табак не даёт эффекта, словно приелся. Доминик неприятно удивлён, однако продолжает курить, потому что больше ничего не остаётся делать. Концерт за гаражами не отбивает цену, у мальчишки ещё не сломана ни одна кость, и Ховард не понимает, почему они медлят. Растягивают для показухи? Низко. Даже для мужчины. Лёгкие давятся табаком, горло обжигает горячий дым — Ховард припадает боком на деревянные балки забора, смотрит куда-то вдаль пустым взглядом, а на заднем плане разносятся хриплые стоны, мычания и грозные речи. И когда весь этот фарс затихает, мужчина, закуривая уже третью по счёту сигарету, скептически оглядывает поле битвы. Палец соскальзывает с колёсика на зажигалке — пламя затухает. И вместо него загорается огонь в глазах. Где-то внутри что-то сладко ухает, скатывается грёбаной каруселью вниз и разбивается вдребезги, оставляя после себя лёгкий осадок удовлетворения. Ребятня всё ещё там. Только вот мальчишка немного сменил свою локацию на более заманчивую и интригующую. Он припал к земле аккурат напротив проезжей части, заведя руки за спину. Раскрытый рот вбирает по самое не хочу бетонный бордюр, зубы сжаты и зафиксированы будто до щелчка. Искусно, мужчина впечатлён. А пацан хныкает, дрожит, ведь знает, что будет больно. Очень больно. В лучшем случае отделается годовыми походами к стоматологу и всю жизнь будет ходить беззубый, либо с протезами. О худшем мужчина не хочет думать. В интересах Доминика разогнать вшивую шпану по своим закоулкам и заиметь мальчишку в должниках, чтобы был ещё один аргумент для встречи. В его интересах прервать этот показушный театр и заделаться героем в глазах пацана, чтобы скрасить тот неугодный случай на крыше. Ховард смотрит на него. На многообещающе зажатый поребрик в зубах, на зазывно вскинутый затылок. Смотрит и понимает, что хочет это увидеть. Хочет увидеть, как подойдут сзади и с размаху ударят затылок, как вобьют пацану бордюр до хруста суставов, как зубы снарядами вылетят из лунок, и тот захлебнётся в собственной крови. Хочет услышать, как будет истошно мычать его маленький мальчик с безвольно отвисшей челюстью, как побитым щенком будет поджимать коленки к животу и стараться изо всех сил не заплакать. Потому что рядом те, перед кем нельзя показывать свою слабость. Хочет. Безумно хочет. Но что-то его не устраивало в этой до одури заманчивой истории. Что-то ему не нравилось в этой идее, смущало и даже откровенно раздражало. Ховард не хотел лишать мальчишку его законного права получить по роже, однако, возможно, вся проблема заключалась в том, что сзади дрожащего юноши с бордюром в зубах стоит какой-то отброс, а не Доминик. Возможно, бесило, что в этой истории его палачом будет не Ховард, а поганый сброд, который только за волосы и умеет таскать. Чувство какой-то обделённости его задело, даже смешно. Однако, отбросив сигарету и потушив её мыском обуви, мужчина, полный предвкушения, поспешил «на помощь» к уже вовсю рыдающему мальчишке. Увлечённая толпа замечать его особо не собиралась.       — Господа, — торжественно прерывает чьи-то скудные угрозы Ховард. Он подходит к ним так, чтобы не создавать видимой угрозы, но и слишком далеко от распятого на асфальте пацана не отходит. Подростки одарили его испуганно-презрительными взглядами. Не сказать, что мужчина был польщён, но рад, что выглядел достаточно убедительным, чтобы его не перебивать. — Господа, я правда крайне извиняюсь, что посмел прервать вашу фееричную баталию. Клянусь, это лучшее, что я видел за последнее время! Однако у меня есть один маленький вопрос к виновнику вашего собрания. Да, это его веселит. Когда толпа безмозглых бестолочей воспринимает тебя всерьёз, хочется стать безумцем. И они смотрят на него внимательно и даже слушают, ведь малолетнее мразотство ссыт под себя, когда видит взрослых. А Ховард — последний из взрослых, с кем стоит встречаться на улице. Он переводит взгляд на глаза мальчишки, в зазеркалье отсвечивающие фонарный свет, и едва ли не расплывается в улыбке от такого искреннего удивления. Ради Бога, пацан, меня с такими глазками даже в военкомате не встречали.       — Не-Джеймс, я знаю, что ты всё ещё злишься на меня, но жизнь преподносит тебе уникальнейшую возможность посмотреть на мою персону под другим углом. Заманчиво, правда? Он мог бы просто одним своим звонком в участок заставить бежать собравшееся хулиганьё врассыпную, но делает из этой ситуации безвкусную постановку. Ведь Ховард не только ублюдок, но ещё и драматург. Да и в конце концов, спасать костлявую задницу пацана чисто по своей воле ему как-то не пристало. Гораздо выгоднее получить на это словесное одобрение. Ведь так ему будет проще потом доказать, что мальчишка у него в долгу.       — Чё ты там базаришь? — осмелел какой-то хмырь, звонко прочищая ноздрю. Манерно. Ховард выставляет кверху указательный палец. Приемлемый в данной ситуации синоним к «заткни пасть и слушай» воспринимают по-своему, но притихают. И мужчина, обращаясь к юноше, говорит вкрадчиво:       — Тебе нужна помощь? И смотрят с чистым презрением, видимо, ещё не до конца осознавая, глубину той задницы, в которую его воткнули. И слёзы его снова начинают собираться на горящих щеках, заляпанных в земле и грязи, а Ховард даже замечает весьма глубокую царапину поперёк брови. Безвкусица. Мальчишка снова страдальчески искривляет лицо, хнычет без слёз и полностью поникает. Ну конечно, безусловно. Ведь он был согласен на любого другого человека на этой грёбаной земле, но никак не на Доминика. Ведь он знать не хотел, что значит быть в долгу у Ховарда. Но его сраные амбиции давно пустили по кругу, и сейчас, выбирая между перспективой остаться калекой на всю жизнь и компанией не самого приятного мужчины, он делает верное решение. Верное для них обоих. Всё ещё удерживая холодный бетон в зубах, юноша как-то обречённо кивает, и Доминик впервые за эти минуты улыбается, разворачиваясь к немо вопрошающей толпе.       — Господа, он сказал да. Поздравьте нас. Против троих, пусть худых как сама смерть и пустоголовых, Ховард идти не хотел. Но драться никто и не собирался. Мужчина не был сорвиголовой и звание «решалы» обходило его стороной, однако в его арсенале было немного другое, более подходящее. Крыса, знаете такое?       — Значит так, многоуважаемые, даю вам десять секунд на то, чтобы свалить отсюда, пока я набираю номер участка. Успеете до первых гудков или нет — выбор ваш. Второй попытки не будет. Время пошло. Парни сразу напряглись, защебетали что-то на своём, потреблядском, и злобно покосились на мальчишку. В центр воображаемой сцены Доминика ступил, по всей видимости, их предводитель. Ховард обозначил его фюрером, потому что прилизанная ко лбу чёлка наискосок и родимое пятно под носом другого варианта не оставляли. Тот сделал парочку медвежьих шагов, плюнул куда-то в сторону и, остановившись, сложил руки на груди.       — Смешной ты, старик, очень смешной. Пугать ментами нас? Да ты шутишь, — заявляет фюрер в спортивках. Ховард прищуривается, закусывая нижнюю губу. На вид тому было около двадцати. Типичный гопарь с лёгким налётом командирских замашек. Доминик с разочарованием слышит треск его планов и понимает, что придётся задержаться в этом месте ещё на неопределённое время. Он не знал, насколько далеко продвинулась эта мелкая шайка отбросов по ступеням криминальных низов, не знал, кто всем этим сбродом заправлял, и не был наверняка уверен, есть ли у них какая-то особенная крыша. Продолжать строить из себя вершителя правосудия — бессмысленно. Ховард понятия не имеет, кто перед ним сейчас стоит.       — Может, есть какие-то другие предложения? Не стесняйтесь, я выслушаю каждого, — мужчина по-хорошему должен бы их побаиваться. Мало ли какие у них вещи припрятаны за пазухой. Вот у Доминика только пачка сигарет. Сомнительные шансы на победу.       — Ты у нас, смотрю, бессмертный дохуя, да? — нахохливается фюрер, и его щенки уже потихоньку выстраиваются рядом.       — А ты проверь. Узнаешь. Не умеет Ховард бояться тех, кто запросто смогут вонзить ему лезвие в печень. Не умеет и всё тут. Поэтому не отступает, когда подходят почти впритык и дышат в лицо. А мальчишка отстраняется от своего бордюра, оседая на пятки, и смотрит на всё это офигевшими глазами. Боится предположить, что ему делать, если вдруг начнётся драка: бежать во все ноги или помогать? Вот мужчина бы на его месте убежал. Убежал, потому что отвык ценить чужие внимание и помощь. Поэтому, когда первый пробный удар по лицу Доминика оглашает начавшуюся драку, мальчишка со страхом вжимается в землю, теряясь в вопросах морали, смотрит на Ховарда, на взыгравшихся чертей в его глазах, и что-то внутри удерживает его на месте, не позволяя смыться. Второй удар Доминик не пропускает. К своему удивлению. Потому что последний раз кулаки наливались кровью года так три назад, когда в таком же неприметном уголке шайка местных наркоманов попыталась отжать у него все наличные. Вспоминать тот вечер Ховард не любил. Однако сейчас перед ним были не убитые ломкой мужики, а совсем желторотые салаги. Поэтому Ховард не имел права ударить в грязь лицом. Хотя бы перед самим собой. Он хватается за выбритый под щетину затылок и одним взмахом с животной яростью ударяет фюрера лицом о выставленное колено. Многообещающий хруст перегородки прерывается хриплым мычанием. Не даёт опомниться. Пихает ногой в плечо — тот падает на спину. На него смотрят с остервенением, а по юношескому желобку уже течёт свежая кровь. Прекрасно. Доминик настолько в восторге от себя, что едва ли слышит оглушительный хор оваций и аплодисментов. Он уже понадеялся, что урок усвоен, но оставшаяся парочка, походу, отстаёт от общей программы. Мальчишка тут же поднимается с асфальта и бежит к Ховарду, прячась куда-то ему за спину. Мужчина оборачивается на него — они смотрят друг на друга. И в глазах их отображаются совершенно разные вопросы. Ты же меня прикроешь? — умоляюще зыркает парень. Ты же не думаешь, что я буду тебя прикрывать? — удивляется Доминик. Обсудить детали их союза как-то не находится времени. В воздухе раздаётся металлический лязг. Как знакомо. Перочинный нож в руках у одного из щенков поблескивает в свете уличных фонарей. Доминик слышит судорожный выдох сзади. Прекрасно, пацан боится ножей. Этого ему ещё не хватало. Фюрер живо вскакивает на ноги, подбегает к одному из щенков, что-то быстро говорит и убегает. Плохо дело. Если сюда прибежит подмога, то всё закончится не так радужно, как предполагал скептически настроенный Ховард. Потому с этого момента каждая секунда на счету. Щенки набрасываются сразу же. Лезвие рябит перед глазами, касается тыльной стороны ладони, прогрызает верхний слой кожи, оставляя лёгкий холод на месте раны. Дикое жжение, нервная боль и ярость смешиваются воедино. Чудом удаётся перехватить запястье с ножом в сантиметре от живота. Ховард замахивается, удерживая чужую руку, и наотмашь бьёт по деревянному забору. Оружие выскальзывает, дьявольски звякает сталью. Где-то на фоне отрывочно мелькает мальчишка. Доминик не успевает сообразить, подумать, среагировать: его хватают за затылок и вдалбливают лицом в забор. Он злится, входя в стадию возбуждения, и никакие антидепрессанты не помогут прийти ему в себя. Взгляд фокусируется не сразу, по настроению подкидывая ему отрывки действительности, будто киноплёнка. Отшатываясь от деревянных балок, Ховард находит в смазанной реальности чужое лицо и замахивается. Бьёт точно по носовому хрящу. Боль адская, потому и крики соответствующие. Оборачивается, глотая собственную кровь, стекающую из носа, и лихорадочно выискивает мальчишку. Находит его в трёх метрах от себя. Хочется смеяться на его энтузиазм, потому что мелкий не брезгует даже пусканием песка в глаза. В ход идут и камни, и зубы, и ногти. Смешной ты, малой. Смешной и сообразительный. Доминик подбегает к нему, тут же заламывая руки оставшемуся щенку за спину, и смотрит мальчишке в глаза — намёк понят не совсем правильно, но оригинально. Удар ногой приходится по нижней челюсти. Смазанный, кривой, действенный. Мальчишка будто бы упивается собственным превосходством. Нравится набивать морды тем, кто тебя обидел, да? Более удачного шанса для побега у них уже не будет. Ховард хватает за шкирку своего прыткого разбойника и тянет за собой, уводя подальше от почти пришедших в себя ребят. Перочинный нож подбирает без раздумий — тот складывается и ныряет вглубь кармана. Бегут куда-то промеж высоких зданий, намечая финишную черту за лесополосой городского парка. Пацана приходится держать за запястье и подтягивать ближе к себе, потому что ноги его немощные уже на второй минуте начинают подкашиваться и неметь в судорогах. Бешеный топот по асфальту под аккомпанемент измученного дыхания не помогает прийти в себя. Мужчина ощущает головокружение. Пусть адреналин в крови и перекрывает все потребности, заставляя бежать без оглядки, однако необратимые процессы с фантастической скоростью поражают нервную систему россыпью гнойных волдырей. Ховард уже взвёл свой внутренний курок и приставил дуло к чужому виску. Каждый чёртов мускул ждал разрядки, а внутри всё болезненно изъявлялось в горящих дырах, предвкушая чью-то тихую исповедь в разгар судной ночи. Выстрел не произошёл. Неудовлетворённая страсть вспарывает глотку. Ховард как оголённый провод, задыхающийся в собственных искрах. Они кажутся двумя мигающими мишенями в пространстве, когда пересекают главную дорогу и перепрыгивают через кустарники, через долю минуты оказываясь среди высоких стволов деревьев и хвойных дорожек, ведущих в никуда. Отбегают ещё на некоторое расстояние, полностью теряясь во владениях природы, и Ховард, не выдержав, замедляет темп и полностью останавливается. Мальчишка подхватывает идею, но скользит по мокрым листьям и теряет равновесие. Мужчина сгибается над землёй, упираясь ладонями в колени, и пытается выровнять подбитое некачественной жизнью дыхание, а мимо него на своей костлявой заднице проезжает пацан, останавливаясь где-то в метре от дерева и полностью падая на землю. Ховард скептично повёл бровью. На серовато-синем небе пятно луны кажется чересчур гротескным. Его свет тонет в кронах деревьев, из-за чего парк изнутри приобретает лёгкие оттенки ночного кошмара. Хочется оглядываться по сторонам, выискивая тот самый чёрный силуэт, выглядывающий из-за дерева. Жутко, ничего не скажешь. Мальчишка хлюпает соплями, кашляет от песка в глотке, поправляя задравшуюся и почерневшую от земли школьную рубашонку, и перемещается под дерево. А Доминик всё стоит, опершись о колени, смотрит на зияющие синяки на коже парня, страшащиеся стать гематомами, на разбитую и чуть припухшую губу, на самого мальчишку, такого истощённого, взмыленного, истрёпанного, и понимает, что дыхание не восстанавливается.       — И что же мне с тобой делать? — спрашивает вполголоса, обращаясь к парню. А тот, припав спиной к стволу, сгибает свои тощие ноги в коленях и разводит их в стороны. Ховард давится отвратным чувством дежавю. В ответ лишь молчание. Мужчина, выпрямляясь до хруста позвонков, делает пару шагов к мальчишке, утирает кровь из носа о плечо, садится около его ног на корточки и упирается локтями о расставленные бёдра. С неподдельным интересом заглядывает юноше в глаза. А он стряхивает с ладоней грязь и совершенно по-девичьи заводит за ухо соломенные патлы. Молчит и отводит взгляд. Молчит, понимая, что в данной ситуации это единственный выход, но Ховард — не его мамка, и отчитывать за то, что вышел драться с ребятами без шапки не собирался, поэтому смысла в его защитных реакциях не было абсолютно.       — Согласись, твоя жизнь была намного более приятной с моим членом во рту, нежели с бордюром, а? — интересуется, пытаясь вывести на чувства, потому что по опущенным в пол глазам не поймёшь, что у малого на уме. Зарылся в свою пещеру, которую заблаговременно вырыл для себя, и наверняка думает, что его не видно.       — Мы квиты, — отчего-то уверенно заявляет он. — Так что можешь валить.       — Квиты? Нет, пацан, ты же понимаешь, что мы далеко не квиты.       — Мы рассчитались, когда я помог тебе разобраться с теми придурками, — пожимает плечами, возясь со шнурками, и ребром ладони утирает блестящую каплю крови в уголке губ. Мнит себя херовой мессией. Не хватает только нимба над патлатой башкой и тернового венка. Сделал одолжение — не зассал перед бывшими братками. Ховард смотрит на него, зашнуровывающего свои уродские кеды, и понимает, что тот не совсем усёк одну маленькую деталь. Понимает, что пацана не так уж и зверски избивали и надо было дать ему ещё время, так сказать, на осознание. Но Доминик никуда не спешит, поэтому для него не составит труда помочь догнать упущенную юношей программу. Можешь валить? Смешно, очень смешно.       — С этого момента поподробнее, будь добр, — интересуется, а внутри уже всё скручивается в узлы от уродского гибрида злости и желания. — Я просил тебя помогать мне? Просил?       — Это… это логично, что тебе потребовалась бы помощь, их двое, твои шансы были малы, — а в голосе с каждым словом всё больше неуверенности. Доминику это нравится. Как и нравится проснувшимся псам.       — Ответь на мой вопрос. Я заикнулся хоть на долю секунды о том, что мне нужна помощь такого недоумка, как ты? Жёсткость в голосе его пугает. Это видно по сжатым кровоточащим губам и нервно бегающим глазам. Мальчишка как на ладони. Со всей своей напускной решительностью, которая расползалась по швам как милая, и совершенно детскими страхами перед озлобленными взрослыми. Скучно, что не пытается дерзить, что не заводится с полоборота, как механическая собачка, и не тявкает в пустоту, как он любит это делать. И эта робкая тишина — результат влияния Ховарда. Ведь они оба понимают, что никакие слова не переубедят мужчину ни в чём. Однако последнему нравились эти прелюдии, было в них нечто, разжигающее аппетит.       — Слышь, заебал на мозги капать, серьёзно, — рычит с презрением и видно, что хочет встать, чтобы уйти восвояси, пока есть возможность, но ноги изнывают в напряжении, а дыхание всё ещё неровное. Поэтому просто поднимается на ноги, отряхивая зад от песка и хвойных иголок. — Им тебя раскидать — как два пальца обоссать. Я знаю, о чем говорю, так что завались. Просят его, но заваливается мальчишка. Туловищем вперёд, с задушенным хрипом и сжатыми вокруг талии руками. Удар был рассчитан на под дых, но пришёлся куда-то в печень. Ховард стоял рядом и удерживал его за плечи, не давая свалиться с ног.       — Тише-тише, — проговаривает успокаивающе. — Просто хочу, чтобы до тебя дошла наконец одна вещь. Ховард хватает его за волосы, рывком притягивает лицо к себе, ловя обрывками протяжный мат, и удерживает свободной рукой за подбородок. Парень зыркает на него из-под елозящих волос, и Ховард знает этот взгляд. Стеклянный, злой, но по-детски жалкий и беспомощный. Если бы ярость в его глазах могла светиться, она бы осветила весь чёртов район. Доминик улыбается. Давит на нужные точки — рот раскрывается, пальцами разлепляет припухшие губы, знает, что делает больно, лишний раз проезжаясь по открытым ранкам, знает, что делает, больно, но на другое и не было расчёта. Запускает пальцы под язык, пережимая уздечку, и в прямом смысле держит пацана за нижний ряд зубов. Вторая рука на загривке задирает бестолковую голову кверху, рука на зубах тянет вниз до судорог в челюсти. С максимально раскрытым ртом, практически зафиксированный в одном положении, потому что любое движение приносит пульсирующую боль в челюстных мышцах, юноша хватался за грудки мужчины, но сделать толком ничего не мог.       — Если бы не я, малыш, твои зубы остались бы лежать врассыпную на том самом асфальте. Скорее всего, твоя нижняя челюсть съехала бы в сторону, и всё ближайшее время ты бы жрал только через трубочку. Не осмелюсь утверждать, конечно, но что-то мне подсказывает, что это пиздецки отстойная перспектива! Юноша дышит шумно через нос, в раскрытом рту скапливается слюна, стекает по языку к горлу, невыносимо хочется сглотнуть, но ни одна из держащих рук не позволяет сделать этого.       — То, что сейчас ты всё ещё можешь говорить, целиком и полностью моя заслуга. Я ещё и на добровольной основе это сделал, представляешь? Тебе, должно быть, чертовски повезло со мной! Так что не вижу здесь ничего, что могло бы позволить тебе расплетать свой язык. Вокруг сгущаются тени, дальность видимости сужается до послушно замершего пацана и собственных рук. Его челюсть подрагивает, на рефлексах пытается закрыться, вонзая в кожу пальцев острые зубы. Пацан выглядит прекрасно. Не дерзит, не плюётся своим ядом и вроде даже слушает. Вроде даже необходимые процессы запускаются, происходит лёгкая переоценка ситуации. Смотрит обиженно, но внимательно. Протестующе, но с опаской. Ховард понимает, что возбуждается только тогда, когда из глубинного транса выводит оглушительный лай дьявольских псин, и член его оттягивает резинку трусов борцом за идею. А идея занятная, даже очень. Настолько, что не опробовать её уже кажется невозможным. Доминик делает шаг ближе, чтобы дыхание гуляло рот в рот, а ощущение неизбежности происходящего разрывало на части терпение, и тихо-тихо шепчет тому на ухо. Пытается сделать это сладко, томно, но выходит, как всегда, по-ублюдски и грязно:       — Одно движение, и я срываю с тебя скальп, — низкий тембр голоса взрывает миллиарды мурашек по спине, ослушаться нельзя, подчиниться. — Лучше не давай мне повода называть тебя иначе чем «хороший». Перед тем, как вынуть руку изо рта, двигает ею в стороны, вынуждая мальчишку помотать головой, и ловит определённое удовольствие от кипящего раздражения в голубых глазах. Теперь держит только за патлы. Рот у юноши из-за ноющих мышц и запрокинутой головы не закрывается до конца. Он делает всё быстро. Свободная рука ныряет в карман пальто — нож с щелчком раскрывается аккурат над бегающим кадыком пацана. Надсадный выдох. Да, это та самая игрушка, которой ты боишься, угадал. Попытка вжаться в самого себя, чтобы холодное лезвие не утыкалось в кожу выходит несерьёзной. По острию редкими пятнами оседает кровь мужчины. И выглядит это до безумного откровенно. Пацан в его руках почти не дышит, смотрит ему в глаза с вопросами, пока на фоне вопят инстинкты. Ховард хочет ещё.       — На колени. Давай, — давит ему на затылок, тот опускается с лёгкой заминкой на своё излюбленное «подумать». Какой послушный. Бьёт мыском обуви по коленям, заставляя расставить шире. И это тоже выполняет. От его «слышь» и «какого хера» не осталось ни следа. Отваливается как шелуха. Теперь он — испуганный подросток. Теперь он начинает трепетать ресницами и беспрестанно теребить свою рубашку. Потому ли это, что у Ховарда в руках нож, и они совсем одни в глухом парке? Возможно. И когда лезвие с лёгким поддразнивающим нажимом проезжается вверх по глотке, давит на мягкое место под челюстью, огибает подбородок, вздёргивает нижнюю губу до покраснения, мальчишка делает первый рывок назад. Незначительный, ни на что не претендующий. Скорее рефлекс, чем взвешенное решение. Доминик тянет за патлы и водворяет пацана на место. Нож сидит в ладони как родной, слушается и безукоризненно выполняет всё то, что от него требуют. Кажется, даже млеет, проезжаясь обухом по скулам, и пачкает почти присохшей к лезвию кровью мужчины молодую кожу. Красивый. С коротким рядом блестящих резцов и гладкой рукоятью из дерева. Превосходный усмиритель для его взбаламученной сволочи в помойном тряпье. Холодный металл по горячему телу ввергает в состояние аффекта, мальчишка весь сосредотачивается на ощущениях. Страхи «а вдруг…» закупоривают дыхательные пути, на коленке жжётся ссадина, а вдоль позвоночника пульсирует неуёмное напряжение от малоудобной позы — мальчишка терпит, сглатывает, выжидает. Хочется сигануть напропалую, вынырнуть из чужих лап, но тонкое лезвие у глотки отрезвляет, останавливает. И самое обидное, что как бы юноша не ждал выгодного для него положения, нож пугающе терпеливо охаживал жизненно важные вены так, что любое неаккуратное движение повлекло бы за собой разрыв кожи. Его демоны пели ему дифирамбы, восхваляли его вдоль и поперёк, лишь бы только Ховард наконец сотворил нечто более существенное. Его демоны сходили с ума, когда окровавленное лезвие очерчивало контур мальчишеских губ, рвали ушные перепонки оглушительным воем, когда пацан в который раз неосознанно дёргался и проезжался подбородком по горячей ширинке. Его демоны просили, досаждали, и все те вещи, которые они ему нашёптывали, в красках расцветали перед глазами и уничтожали последние крупицы самообладания. Псы за грудной решёткой — его серые кардиналы. Доминик существует под негласным надзором, и каждое движение с дотошной точностью просчитывается его поганым зверьём. Он был лишь номинальным руководителем собственной жизни, пока под кожей ворочались те, в чьих руках заключалась вся власть. Ховард тяжело дышит; грязная шея подростка исполосована розовыми следами, демонстрирующими первобытную страсть металла, а на бледных щеках засыхает под корочку кровь мужчины. Тот спускается ниже, к ряду выпуклых пуговиц на вязаной кофте, проныривает лезвием в верхнюю петлю, поддевает, тянет на себя — острие с жадностью грызёт нити одну за другой, пуговица отскакивает от прорези и открывает вид на ткань рубашки под кофтой. А пацан будто бы и не здесь, будто бы улетел куда-то совсем далеко, потому что шатается на коленках своих совершенно изнеможенно, а глаза укатываются кверху то ли от страха, то ли от усталости. Доминик опускается на корточки, берёт его лицо в руки, пальцами проникает в копну волос, тормошит и улыбается.       — Я хочу домой, пожалуйста, — шепчут ему почти слёзно. Шепчут ему, растеряв по пути амбиции и горячечный пыл, с полным осознанием, что спасёт от того, что приближается неминуемо, лишь слово божье, и от этого не может не вести.       — Нет, малыш. Не в этот раз. Он снова видит его слёзы. Только в этот раз плачут с полной отчётностью и совсем аккуратно. По чуть-чуть. Чтобы дать возможность эмоциям вылиться, но не ослабить бдительность. Ховард смотрит на его щенячьи слёзы, вытирает большим пальцем одну совсем рядом с глазом, размазывая её по ресницам, и впервые находит для себя то самое прекрасное, что приметили в мальчишке его псы. Прекрасные глаза и душещипательные слёзы. Комбинация, способная довести придирчивого Доминика до пика наслаждения. Совершенное орудие массового поражения для его нервных клеток.       — Сегодня ты идёшь со мной.

Hollywood Undead — Black Cadillac (feat. B-Real)