s t a t i c 6 0 . 2

Тогда Доминик не осознавал в полной мере, почему так отчаянно держался за Маргарет с искренним опасением потерять. Но сейчас, когда её уже не было в живых, стало как-то проще смотреть в глаза своим уродливым страхам. Восемнадцать лет назад, а может, меньше, Ховард был самым обычным мужчиной с самыми обычными запросами на жизнь и самой обычной двушкой поодаль от центра. Единственное, что сразу бросалось в глаза, так это отсутствие рядом с таким обычным мужчиной какой-нибудь обычной девчонки, чтобы, ведомые социумом, они могли построить обычную семью или на худой конец обычно перессориться и разойтись. Доминику было почти двадцать, когда все его сверстники уже вовсю жгли семейные очаги и штамповали детей сразу по две штуки, чтобы на будущее. А он… понимаете... Между Домиником и девушками общая была только первая буква, в остальном — полный пролёт. Конечно, с такой занятной физиономией ему было просто суждено лишиться девственности ещё в средней школе где-нибудь между третьим и четвёртым уроком в кабинке женского туалета, да так, чтобы та девочка успела потом на биологию пойти. Но, как правило, дальше туалета ничего и не заходило. Может, Доминик неосознанно рекомендовал себя в качестве партнёра на одну ночь, потому что дважды в своей койке одну и ту же девушку застать как-то не получалось. Каждый раз были разные, с непохожими предпочтениями и разношёрстыми травмами на душе, но хотели только одного. И получив своё, уходили с первыми петухами. С тех пор Ховард принял как данное тот малоприятный факт, что в нём попросту не было ничего, что могло бы заинтересовать противоположный пол больше чем на пару десятков минут под одеялом, и потому совсем перестал стараться на каждом последующем свидании. Ведь что бы он не предпринял, всё в итоге закончится пустыми яйцами и пустой кроватью. Но Маргарет… С Маргарет было иначе. Роскошная, как ядовитая змея, и роковая, как не изученный наукой феномен, она не скрывала своих намерений по поводу мужчины. Отнюдь, ей только дай повод, девушка снова назовёт Ховарда полным неудачником, который только трахаться горазд. Но в отличие от остальных, койку Доминика она разделяла преимущественно каждый вечер. Иногда не скупилась на кухонные тумбы и работающую стиральную машину, царапая мужчину своим безумством и разрушая его цивилизованность до звериных инстинктов. Однако на всякое благо имелось своё жалованье. Горячий секс как раз и был платой, гарантом того, что Маргарет останется с ним ещё на некоторое время. Прискорбно, но она ценила в Ховарде лишь его внушительных размеров член и умение целиком и полностью посвящать себя девушке. Именно поэтому только в постели они могли расплатиться по всем счетам.       — Ты неудачник, Доминик, — пускает та ему в лицо. Ховард смотрел на девушку голодными глазами и тлел в ретивом огне немого желания, смотрел, как изящно вытянулась женская нога, выглядывая из клочковатой пены, и опустилась на бортик ванны, прямо перед его носом. С тонких щиколоток стекали капли воды, разбивались о колени Ховарда, впитывались в ткань брюк, пока он глядел на Маргарет своими молодыми, пока что невинными глазами, глядел и медленно водил носом по её мокрой ступне. Ему всучили навороченный бритвенный станок. Просьба не нуждалась в словесном оглашении, Доминик знал, что делать, и лезвие с лёгким нажимом прокатилось по женской голени, срезая мелкие волоски на коже. Ховарда никогда ни к чему не принуждали; Ховард знал, что не сможет отказать сам. Он стоял на коленях и придерживал женскую ногу за щиколотку, с упоением растягивая каждый момент соприкосновения бритвы с кожей. И фосфоресцирующая страсть в его глазах лишь подстёгивала самолюбие Маргарет.       — Знаешь, сколько у меня было таких, как ты? — она смеётся. Волнующе, низко, с лёгким налётом хихиканья, полная уверенности в своей власти. Ховард задыхается от этого звука. — Боюсь, остатки твоего самолюбия совсем пропадут, если я назову это число.       — Мне неинтересно, — не слишком убедительно врёт.       — Потому-то ты и неудачник. Ховард никогда не славился тряпичностью. Отнюдь, он успешно отстаивал собственные интересы, был в силах самостоятельно принимать решения и всегда знал, чего он хотел от этой жизни. Он мог нагрубить, дерзнуть желчно, напомнить кому надо о том, с кем имеют дело, словом, не из робкого десятка. Но вся эта образцовая натура куда-то стыдливо сползала, пряталась за плинтус, а собственное мнение превращалось в невнятное бормотание, когда вдруг у порога в дом слышался острый стук лакированных каблуков, лёгкая возня с замком и последующее игривое: «Я пришла, Доминик». За всё время отношений его мужское естество Маргарет давно истоптала своими острыми шпильками и постелила ковриком у входа. Он был покорным и зависимым, потому что ей было так удобно, потому что она хотела видеть его таким, а он готов был сделаться хоть куклой тряпичной, только бы удержать девушку рядом, ведь это перечёркивало его трагичную сказку о своей несостоятельности на любовном поприще. Он ходил в те рестораны, которые нравились Маргарет, носил ту одежду, которую, по её мнению, должны носить настоящие мужчины, пользовался только тем парфюмом, который она одобряла, и порвал дружеские отношение с теми людьми, которые казались Маргарет второсортными. А такими были все его знакомые. Как итог — Ховард прикинулся марионеткой, чтобы не переживать об отсутствии девушки под боком и получать нечто отдалённо напоминающее любовь, а Маргарет сполна удовлетворяла свою единственную потребность — манипулирование. Доминику просто не посчастливилось встретить на пути именно её. Просто так пошутила судьба — подарила обаятельной социопатке загнанного собственными комплексами мужчину, здесь не было чьей-то вины. Девятого июня четырнадцать лет назад Ховард собственноручно убил Маргарет. Было ли это умышленно изначально или же мимолётное желание, навеянное сложившимися обстоятельствами, доподлинно неизвестно. Доминик и по сей день размышляет о природе этого происшествия. Конечно, чтобы мужчина решился на убийство человека, причём человека любимого, человека обожаемого, должно было произойти что-то ещё, какое-то маленькое событие на фоне человеческой жизни, но непомерно огромное на фоне жизни Ховарда. Такое, чтобы оно было в силах повернуть вспять его любовь и напомнить о том, как жестока была их связь. И раз уж мы здесь, то это необходимое событие произошло. Всё началось с вечера четверга. Маргарет долго не появлялась дома. Задержалась в гостях вроде как у подруги, а это привычный для неё проступок. И вернулась только лишь спустя три недели в тот злосчастный четверг. За вещами.       — Ты серьёзно думал, у нас что-то будет? — скептический изгиб брови изящно подтвердил её недоумение. — Брось, Доминик, ты просто меня трахал. Это единственное, что ты мог мне дать. Может, Ховард даже бы постарался надавить на жалость или, наоборот, попытаться вспомнить, какого это — быть мужиком. Попытался бы уговорить на «посидеть, поговорить, обсудить все за и против», будто бы решительно настроенную девушку это могло заставить образумиться. Но причина, по которой Доминик молчаливо проводил девушку взглядом, была до одури проста.       — Я беременна.       — Что?.. Подожди, мы же… Это правда? — мужчина не на шутку запаниковал. Но какая-то его часть, исконно семейная, ликовала от возможности иметь с этой девушкой что-то общее, что-то откровенно общее.       — Думаешь, это твой ребёнок? — удивляется она со смехом, посматривая голодно на пачку сигарет, но в последний момент отбрасывает её в сторону. — Не смеши, мне не нужны дети от неудачника, малыш. Если бы эмоциональное состояние мужчины могло воздействовать на окружающий мир, то стены его квартиры покрылись бы глубокими трещинами.       — Джеймса помнишь? Нет? Ну, который с гитарами там своими, бизнес, понимаешь ли. Ай, нет так нет… В общем, это его ребёнок, если тебе интересно.       — Неинтересно, — снова врёт, снова неудачно.       — Я знаю, — улыбается она, разворачиваясь к выходу. — Пришлю тебе открытку на Рождество, не скучай! Тогда она впервые поставила точку в их отношениях. Однако Доминик не знал, что ожидало их лишь безысходное многоточие. Маргарет пропала на долгие четыре года. За это время Ховард вновь стал тонуть в бесчисленных и бесперспективных знакомствах на одну несчастную ночь, дабы восстановить худой баланс внутри, когда больше всего хотелось снова увидеться с той, что нацепила на него забавный ошейник с блестящей именной косточкой. Скажем честно, было тяжело. Видеть каждый раз перед собой будто вытатуированное в воздухе лицо Маргарет, когда в постели лежала совсем другая, неродная, становилось невыносимо. И когда путы на сердце его ослабли, когда разум лишился дурманящих чар, а подпускать всё ближе каждую последующую даму было уже не так болезненно страшно, судьба вновь решила блеснуть своим исключительным юмором, и вот, Ховард стоит посреди кишащего людьми проспекта, где поток человеческой массы несётся агрессивно и вразнобой, а глаза его видят только завитые чёрные волосы, приталенное цветочное платье и интригующую, такую интимную улыбку на женском лице.       — Доминик, — не слышит, но читает по блестящим розовым губам. И всё. Будто бы и не было этой паузы, будто бы он вовсе и не предпринимал тысячу и одну попытку отвязать себя от этой девушки, будто бы забыл, через что ему пришлось пройти из-за неё. А Маргарет смотрит на него сквозь смазанное марево проползающих прохожих, и глаза её затягивает вожделение, потому что Ховард вновь застёгивает вокруг шеи на клёпки её любимый ошейник и вот уже готов внимать каждому слову. Она шагает к нему вальяжной походкой от бедра, юбка платья вычерчивает линию ног и развевается на ходу, и когда девушка оказывается в нескольких метрах от него, Ховард вдруг замечает ещё одного героя этой маленькой сцены. Вцепившись в пальцы Маргарет, маленький мальчик в джинсовом комбинезоне всё ещё по-детски неуверенно шлёпал по асфальту потешными сандалями и свободной рукой прижимал к груди красную пластмассовую машинку. Как Ховард узнал позже, Маргарет рассталась с Джеймсом. Кто стал инициатором их ссоры неизвестно, но Доминик почему-то был уверен, что девушка покинула отца ребёнка по собственной воле. Они сидели на кухне в доме Ховарда. Маргарет искала ответы на дне бутылки белого сухого, мальчик, которого девушка с гордостью именовала как Мэттью, развлекался наедине с самим собой в гостиной и, пользуясь случаем, рисовал восковыми мелками в плитках кафеля цифры для игры в классики. Мужчина же с некоторым промедлением осознавал, что вновь вернулся в точку отсчёта. Маргарет будто специально не позволяла Ховарду забыть о себе, будто наступила ему на шею и смотрела, как тот корчился в предсмертных муках, время от времени ослабляя давление, дабы не позволить ему раньше времени умереть от удушья. Девушка попросилась всего на недельку, обязываясь взять на себя все хлопоты по дому и обещая, что Мэттью не будет слишком надоедлив. Одним вечером она как-то даже с совсем непривычным для неё откровением призналась, что считает Мэтта ребёнком Ховарда.       — Я это чувствую, Доминик, — прошептала она завораживающе. И только Дьявол мог сказать, всерьёз ли сейчас Маргарет или это только часть её очередной игры. — У него твои глаза, ты только посмотри на них. Боже, они такие же умные и любознательные! И, знаешь, я… если честно, я бы хотела, чтобы это был твой ребёнок. И я верю, что отец Мэтта сидит сейчас передо мной. Понимаешь меня, Доминик?.. Двуличие и лицемерие — её закадычные друзья. Но Ховард млел от возможности быть снова с ней. Ведь… что могло пойти не так? Всё же так хорошо. Просто прекрасно. По молчаливому согласию Маргарет осталась жить у мужчины на бессрочной основе. Ховард забыл обо всех обидах и принял Мэтта как родного, поставил ему удобную кровать в комнату на втором этаже дома, обеспечил необходимыми современными гаджетами, записал в престижный центр образования для детей дошкольного возраста, где подрастающий Мэттью имел возможность опробовать разные виды деятельности, но по большому счёту его внимание останавливалось на музыкальных групповых занятиях. Мужчина проводил всё свободное время с ребёнком, выучил наизусть все реплики говорящего лося из Шрека и умел играть в коллекционные карточки черепашек-ниндзя. Он позаботился о проблеме с ходьбой ребёнка, Мэтт имел некоторые трудности с равновесием и нередко падал на полпути, а преуспевающие специалисты поспособствовали разрешению этого недуга. Всё складывалось безупречно, Ховард мнил себя отцом и каждодневно силился приумножить свои доходы, чтобы в будущем обеспечить своей семье максимально благоприятные условия, а Мэттью вроде бы даже принял нового человека в свою жизнь, титуловав его как дядя Доминик. Однако с Маргарет дела шли немного хуже. Девушка вечно где-то пропадала, появлялась у порога только после полуночи и аргументировала своё отсутствие то внезапно приехавшей в город сестрой, то завалами на работе, то ещё чем-нибудь, к чему Доминик не мог придраться, как ни посмотри. Все сбережения мужчины целиком и полностью уходили на инвестирование в будущее Мэтта и небольшую часть расходов Маргарет. Зарплата девушки не выходила за пределы её личных нужд, это не оговаривалось. Ховард внезапно для себя стал задумываться о свадьбе. Чисто лёгкие зарисовки того, как он бы хотел с ней жить через несколько лет, не более. И продолжалось бы это ещё долго, пока вдруг одной пикантной ночью Доминик не зацепился взглядом за одну очень волнующую вещь на теле Маргарет.       — Это что? — спрашивает мужчина, указывая пальцем на затылок девушки. Она пробежалась пальцами по месту.       — А… — начала она недоумённо, а потом вдруг её лицо застыло в очаровательной игривости. — А что? Ревнуешь, м?       — Я спросил, что это.       — Всего лишь засос, Дом, не поверишь, но мне его поставила моя прелестная подруга в разгар вечера. И снова одним своим смехом рвёт на части все его амбиции, все планы на будущее, все жизненные потребности. Она смотрит снисходительно, будто бы Доминик привязался к совсем незначительной проблеме, и довольно улыбается на пылкое проявление собственничества. Мужчина знал Маргарет. Знал, поэтому верить первым оправданиям было бессмысленно. Да и вообще верить.       — Кто это сделал, Марго? — он медленно подходит к ней вплотную. Та даже не отшагивает. Смотрит страшно возбуждающе и улыбается.       — Моя подруга, — шепчет лукаво, вскидывая подбородок.       — Марго, скажи мне, — просит умоляюще, берёт в ладони её лицо и оглаживает большими пальцами виски. Она не стала его слушать, она хотела только танцевать перед ним, беззаботно и сексуально, ведь ей нравится внимание, быть объектом любви, когда как сама она любить попросту не способна. Жаль, никто не открыл Доминику глаза в тот момент. — Скажи мне, кто это сделал! Пожалуйста! Скажи мне… Он сцеловывает её смех, размазывает красную помаду по своим губам, путается пальцами в женских волосах на затылке и в перерывах просит её об одном. Этот вечер отличался от того, в который она ушла впервые. В этот раз Доминик знал, что она уйдёт. Отпустить ту, которая давно вонзила свои корни под кожу и отравляла твоё тело, делом оказалось мучительным. Чтобы вытащить Маргарет из той дыры, которую она прогрызла для себя внутри Доминика, мужчина должен был пожертвовать всей системой своих органов. Девушка давно стала частью этой системы, Ховард сам подпустил её так близко. Здесь не было чьей-либо вины. Просто так пошутила судьба, а Доминик всё-таки оказался тряпкой. Он знал, что она уйдёт. Надо было просто позволить ей это сделать, дать ей уйти, надеясь, что в этот раз навсегда. Однако он совсем не хотел набрасываться. Не хотел делать ей больно, бить по губам, бросать на стену, перекрывать дыхание одним движением руки по шее. Угрозы чисто символические, чтобы припугнуть, чтобы доказать, что всё серьёзно и сбить ту мешающую спесь с дрянной девчонки, заигравшейся в жизнь. Не рассчитал с силой. На её коленке будет синяк, это точно, зато в глазах теперь вроде бы даже страх, вроде бы даже искренний, а не очередная показуха, привычная для неё ложь, отвратительная игра, от которой Ховард просто по-человечески устал. Кричит на него, хотя он не поднимал голоса, поэтому затыкает ей рот ладонью, шипит что-то про спящего Мэтта и вообще про ночное время, ведь стены картонные, а соседям своя жизнь не особо интересна. Ругаются полушёпотом на совершенно не связанную с засосом тему, потому что это закон любой ссоры — начинать с одной проблемы и скатывать по пути целый комок из всех претензий, копившихся изо дня в день в течение всей жизни. Доминику было что сказать. Но она не слышит. Поэтому получает снова, ведь Ховард попросту разошёлся, а когда её горло пережато мужскими пальцами, она вроде бы даже слушает. Разошлись бы мирно, но зачем, когда на кухне ещё не перебита вся посуда, а первые капли крови пока не собирались скатываться по коже? Это мог бы быть обычный разговор, но они сделали из этого пытку для обоих, ведь признать свои ошибки то же самое, что и сдать позиции. Она забегает в ванную с разбитой губой, цветущими синяками на шее и тремором во всём теле, когда Ховард отвлекается на впившийся в пятку осколок от кружки. Она звонит лихорадочно в участок, просит о помощи, ведь только сейчас понимает, что счёт за её выходки оказался ей не по карману, и вскрикивает, когда запертую дверь пытаются то ли выбить, то ли проломить. В динамиках сообщают, что рядом проезжает патруль, две минуты ожидания, просят потерпеть, а Маргарет во всю рыдает и промывает водой рану на губе.       — Маленькая эгоистичная сука! — доносится до неё злобный крик с задушенным хрипом уставших связок. — Ты доигралась! Мне жаль, что Мэттью придётся уживаться с такой лживой шлюхой, как ты. А дальше был хруст замочных петель, грозные голоса патрульных, крики «Живо на пол!», наручники, дрожащая машина, участок, одиночная камера на два с половиной месяца за «умышленное причинение лёгкого вреда здоровью» и жгучая ненависть ко всему. Право на один звонок: «Кристофер, здравствуй, это Ховард, да, тот самый... мне нужна помощь, знаешь». А следом пара часов ожидания, искусанные в кровь щёки, переоценка ценностей, поперечный надлом по здравомыслию, недовольный взгляд дежурного и щелчок металлического замка. За тебя внесли штраф. Проваливай. Вы так любезны. Смотреть в глаза давнишнему другу, от которого отрёкся, будучи пришпиленным каблуком в пол, — некомфортно. Кристофер занимал выигрышную позицию по всем фронтам, даже придраться не к чему, а Доминик за какие-то пару минут успел понизить свой коэффициент потенциального друга на десятки пунктов вниз. Они и так с Кристофером стояли на разных плоскостях такого явления как «дружба», здесь не последнюю роль сыграло влияние Маргарет, сейчас же всю ситуацию усугублял тот факт, что Ховард был в его глазах повёрнутым на голову насильником. В глазах законченного семьянина, в чьём бумажнике гармошкой сложена цепочка из фотографий его жены и детей.       — Крис… — начал Доминик, но когда Уолстенхолм посмотрел на него с полнейшим безразличием, он замолк и словил себя на такой гадкой эмоции. Между рёбрами холодело, к горлу подкатило что-то безумно острое. Обидно. Даже не так обидно оттого, что несколько лет твоя любимая девушка водила тебя за нос, захлёбываясь в деньгах и внимании, дважды выставила полным мудаком, разрушила твою жизнь, заставляя врать самому себе и своим принципам изо дня в день, а сейчас из-за неё же ты теряешь последнюю возможность вернуть былые дружеские отношения. Обидно, что даже если ты начнёшь оправдываться, тебя не воспримут всерьёз. Никто. Избил любимую девушку. Ховард всегда считал, что не был на такое способен, однако его история говорит об обратном. Может, это и есть его правда? Доминик отметил для себя, что вернётся к этому вопросу.       — Я не ожидал от тебя такого, — и слова Уолстенхолма будто бы вспарывают Ховарду живот. Он и сам не ожидал. После с ухода Криса, будто бы добивая, его работодатель недвусмысленно намекнул ему, что пора освобождать место для другого работника, чья репутация не выпачкана пунктом по привлечению к ответственности. А если начальство захочет тебя скинуть, то оно скинет. Оно будет отменно капать на мозг и жрать твои нервы на завтрак как чёртово спагетти, что тебе ничего не останется, как просто отпустить эту жалкую попытку вернуть себе статус пригодного работника и засунуть речи о несправедливости куда поглубже. По согласию обеих сторон Доминик лишился работы. Маргарет всегда ставила точку самостоятельно. Наигравшись, она уходила восвояси и забирала с собой чужое сердце, как маленький трофей в свою коллекцию, чтобы время от времени смотреть на доказательство своей власти и тешить самолюбие. Когда Доминик вышел из офиса, вернувшись в пустую квартиру, он понял, что настал его черёд поставить точку. Заключительную. Долгожданную. Найти Маргарет не составило труда. Он знал все адреса, куда она могла пойти, поскольку неоднократно заказывал ей такси, чтобы она доехала до дома от своих «подруг». В тот вечер небо было усыпано пайетками, а дорога дрожала в пузырящихся лужах дождя. Вечер, в который он сделал одного ребёнка сиротой и, наверное, десяток мужчин счастливыми. Ховард был возбуждён и давился собственной решительностью; ему казалось, Маргарет оценит этот пыл, ведь она всегда унижала его за тряпочность. А тут, посмотри, милая, я стою перед тобой не на коленях, а в руках у меня вовсе не твоя бритва. Хотя по размерам перочинный нож не так далеко ушёл. Он помнит, как лезвие натужно нырнуло под кожу девушки, окрашивая реальность в оттенки красного, помнит глухое хлюпанье, с которым нож ритмично врезался в тело, помнит этот непривычно испуганный взгляд, молящий о том, чтобы закончить всё это быстрее. Она тогда шлялась по дворам в поисках алкоголя и была под какими-то наркотиками, а ему было достаточно того, что он пережил, чтобы потерять рассудок. Ховард без колебаний лишил её жизни и поставил крест на собственном счастье. Ему казалось, что, если она умрёт, все его проблемы разом пропадут, станет легче дышать, а та дыра внутри затянется сама по себе. Ему казалось, но судьба лишь снисходительно посмеивалась. Ведь влияние Маргарет продолжало существовать даже после её смерти. Его маленькая девочка являлась к нему тенью, рассеянным светом настольной лампы, лёгким дуновением летнего ветра и сонным параличом; она жила внутри него, давилась его кровью, заражала токсичным ядом и прогрызала всё больше мяса внутри. Сама же Маргарет становилась меньше, истощалась, иссякала, поскольку Доминик с каждым годом забывал её черты лица, её привычки, запамятовал даже имя, по наитию называя её «Маргарет», потому что это имя было схоже с её настоящим. И в какой-то момент та часть девушки, что сидела в нём, стала совсем маленькой, не способной заполнить то пространство, которое она выгрызла для себя любимой изначально. А мясо внутри без должного внимания начинало мерзостно гнить, тухнуть, в итоге становясь прибежищем для сонмы бездомных мух и псов с обрубленными хвостами. Ховард подобрал их на потерянных и позабытых всеми улицах, пытаясь скрыться от боли, вызываемой непрерывными процессами гноения. И вроде бы полегчало. Агрессивная и потерявшая веру в человека живность заполнила пустое пространство в теле Доминика. Внутри больше не гулял сквозняк. Однако жить от этого легче не стало. Ховард был не просто зависим, он был болен, заражён. Марагарет — его личный рак в терминальной стадии. И она же его спасение. Изо дня в день псы изнывали от страха лишиться того маленького кусочка Маргарет, который так бережно хранили под сердцем и без которого вся их чёртова система рухнет, сгниёт. Они требовали Маргарет, требовали не забывать её, и вся ирония заключалась в том, что этих псов Доминик подобрал в попытках заменить её существование. Потому он решился на безумство, на отчаянный поступок, который бы усмирил на время весь его зоопарк. Это был какой-то клуб, Ховард в них не разбирался. Там пахло палёным спиртом и жжёной бумагой, а ядовитая хмарь перед глазами от сладких кальянов отвратно рябила и раздражала. Он уже тогда подумывал снять себе на время девушку, чтобы она помогла заткнуть его мух, а он смог насладиться тишиной. Найти подходящую оказалось не так легко, но Доминик справился. Та девушка была безумно похожа на Маргарет. С чёрными вьющимися волосами, родинкой у губ и выразительными глазами.       — Привет, — она кокетливо улыбнулась, припадая боком к барной стойке. — Меня зовут Серафима, а тебя? Он угостил её коктейлем, рассказал пару баек, намёками постарался выразить свои намерения, и вот уже через полчаса она завела его в туалет и поделилась с ним маленькими таблетками. Он сделал вид, что принял её угощение, ведь терять самообладание он не собирался, не в его интересах. Доминик рассчитывал, что они выйдут на улицу, и он попытается к неё пристать, уговорить поехать к нему, трахнуть, а потом уже поставить перед фактом его серьёзных намерений. У Ховарда был сильный рычаг. Никто не хотел попасть за решётку за применение и распространение наркотиков, молодые девушки с бабочками за рёбрами уж тем более. Потому уговорить её поиграть с ним в небольшую игру на пару дней делом было плёвым. Но сначала он хотел её трахнуть. Однако проблемы пришли оттуда, откуда Доминик их совсем не ждал. Как только мужчина стал тянуться к губам девушки, она вдруг стала по-пьяному смеяться и безрезультатно толкать его от себя, бормоча что-то про своего парня. Секунда — Ховард мог воочию лицезреть этого самого кавалера. Честно, лучше бы он сегодня сидел тихо-мирно дома и не строил из себя мачо, способного на горячие авантюры. Перед ним стоял широкоплечий амбал, и разве что кольца на носовом хряще не было, как у быка. А позади него толпились его дружки-шестёрки. В этот вечер Доминик понял и навсегда запомнил, для чего нужно растягивать партнёру анальное отверстие перед проникновением. Единственное, за что он мог сказать спасибо какому-нибудь из всех имеющихся Богов, так это за то, что после первого похода в туалет не один из наложенных швов не разошёлся. Спустя пару дней после случившегося он сидел в наполненной зелёно-голубой водой ванной, слушал через трескучие динамики телефона тягучую, как смола, мелодию и топил внутренних демонов в наркотическом мареве. Сзади остро кольнуло — мелкие трещины стали кровоточить. Кровь пустила свои ржавые корни в воду, Доминик смотрел, как между ног ползли алые нити, и неожиданно для себя засмеялся. Его изнасиловали. Трахнули. Как тёлку. Может, это и есть знак свыше? Может, у него нет девушки, потому что он сам девушка?.. Ховард поднялся на ноги, слегка покачиваясь от вибраций в голове. Он не любил наркотики, их любили его псы, давились замысловатыми химическими реакциями и брали лёгкую передышку. Вода стекала на пол, когда Доминик перешагивал через бортик и подходил к зеркалу над раковиной. Он взглянул на своё лицо. Нет, оно было мужским. Может, только если он наденет парик и напялит на себя женское тряпьё, тогда из него выйдет какая-нибудь женщина в глубоком климаксе. А у него был парик, его покупала Маргарет ещё очень давно, когда они вместе ходили на вечеринку к её друзьям, такой блестящий блонд длиной до плеч. И женская одежда у него тоже была. Он снял её с Маргарет, когда закапывал тело в пригороде, забрал на свою голову и спрятал в мусорном мешке в самом дальнем углу антресоли, куда даже мыши брезгали гадить. Через несколько минут мужчина снова стоял у зеркала только уже в прихожей. На каблуках он держался неуверенно, балансируя с опасностью вывихнуть в херам лодыжки, однако не падал, несмотря на разбавленную химию в крови и рассеянное внимание. Тонкие колготки второй кожей обтягивали ноги и убегали вверх под короткое чёрное платье. Декоративная шубка, выкрашенная в красно-чёрный цвет с леопардовым узором, была донельзя вульгарной, однако именно эта деталь гардероба показалась ему самой женственной из всех имеющихся. Он смотрел на себя в зеркало. Перед ним стояла покалеченная жизнью женщина. Не хватало только лишь какой-нибудь помады, которую он как раз нашёл в кармане шубы. Она была полностью использована, поэтому приходилось с нажимом проезжаться тюбиком по губам, чтобы остатки помады могли лечь на кожу. Отвратительно красная. Как у заправских шлюх. Доминик хотел блевать, глядя на себя. В другом кармане шубы он нашёл небольшую коробочку с чёрной песочной массой. Тени. Он видел, как Маргарет это делает. Рисует себе огромные круги вокруг глаз, из-за которых она выглядела чертовски сексуально. У него вышло так, будто рядом с его лицом взорвали петарду. Ховард был уродливой версией Маргарет. Ему не нравилось, какой он её слепил из себя, однако внешность девушки Доминик всё равно позабыл. Остались только некоторые явные черты и две секунды её смеха, записанные на внутренний диктофон, чтобы ночами в бреду искать кнопку воспроизведения и позволять псам рассерженным рвать сердце. А мухи его смотрели и смеялись, смеялись и говорили, что ради этого они даже заткнутся ненадолго.       — Привет. Доминик постарался выжать из себя всё кокетство, на которое только был способен, и улыбнулся своему отражению.       — Меня зовут Серафима. А тебя?

«Можешь звать меня Доминик. Но это, впрочем, не так важно. Я бы хотел попросить тебя об одной услуге. Поверь, это в твоих интересах.»

      — С чего бы я должна вообще тебя слушать? — Серафима презрительно вскинула уголок верхней губы, криво перемазанной красной помадой.

«С того, что ты явно не хотела бы засесть на несколько лет в тюрьму.»

Девушка замолкает. Энтузиазм в её глазах на порядок поубавился, а сама она стала оглядываться по сторонам, не решаясь продолжить этот разговор.

«Вижу, ты заинтересовалась. Тебе всего лишь нужно будет пожить у меня неделю и делать то, что я тебе скажу. Взамен я молчу о том, что ты заядлая наркоманка и распространяешь свою дурь в клубах.»

      — Это шутка?

«Нет. Я серьёзно. Гарантирую тебе полную неприкосновенность. Только если ты сама не захочешь залезть ко мне в штаны. Единственное, что тебя может смутить, так это то, что тебе придётся быть прикованной к батарее. Ключ от цепи всегда будет у тебя, ты можешь не носить её, пока меня нет дома. Просто это нужно мне, знаешь... моим мухам. ”

Договор с самим собой очень неоднозначная штука. Никогда не знаешь, чего ожидать от себя. Но Ховард справился. Его псы хотели Маргарет. Они её получили. Доминик в полусознании шатался на каблуках, сквозь рассеянное марево уползающего солнца он смотрел на себя в зеркале, полностью теряя конкретность происходящего, и шумно дышал через приоткрытый рот. Мужчина тянет уголки губ в жалкой улыбке.       — Ты неудачник, Доминик, — заявляет он и смеётся.

***

      — Пришёл-таки, — Доминик снимает с конфорки обожжённую сковороду. Работа изматывала физически, а готовка сжигала последние силы. — Поздновато для понедельника.

«Возился с отчётами.»

      — Понятно. <...>        — Ты знал, что душевное состояние и поведение ребенка являются своеобразными индикаторами семейного благополучия? Я бы запретила заводить детей тем, кто не может обеспечить хотя бы психологическое спокойствие среди членов своей семьи, — Ховард мотает головой, цокает, замолкает и вновь теряется в страницах. Радио тарахтит. Часы тикают. Доминик закидывает ногу на ногу — металл бренчит густой трелью. Живность его внутреннего зоопарка, которую он подобрал с грязных улиц, чтобы заполнить пробелы внутри, нашёптывает пакостно: «Не то, не то, совсем не то». Ховард опускает газету.       — Нет, — мотает головой разочарованно, — не подходит. Он понимал, что переигрывал, от этого становилось хуже, мухи ненавидели плохую игру. Маргарет никогда не была такой. Та девушка, которую он создал сейчас, должна быть уничтожена из его памяти. В который раз он пытался воссоздать её, но всё впустую. Доминик поднимается со стола.       — Я прогуляюсь, — говорит в пустоту. <...>       — Что это? — заторможенно протягивает Ховард. — Ты купил нам лампочку в прихожую? — предполагает и тянется руками к пакету. — Молодец! Давно пора.

«Подымайся.»

Эту девушку надо оставить в подвале. Навсегда. Забыть о ней и начать заново. Другого пути нет. Доминик идёт с пакетом к крышке подвала, цокая каблуками, начинает спускаться по лестнице, но вовремя не удерживает равновесие на высоких шпильках и прищемляет шею петлями закрывающейся крышки, концы парика застревают там же. Доминик шипит от боли, стягивает с себя парик, пытается приподнять крышку. Кожа оттягивается, будто бы рвётся, и в последний момент Ховард просто падаёт вниз по лестнице. Застревает лодыжкой между ступенек и сворачивает её к чертям. Визжит. Как. Грязная. Свинья. Смотрит на крышку, которая всё-таки начинает закрываться. И его тошнит от собственной неуклюжести. Плакать так не хочется, но слёзы текут из-за дикой боли в теле. Он не может быть Маргарет. У него просто не получается. В пакете лежит верёвка. Мужчина смотрит на неё сквозь дрожащую пелену слёз и мечтает оказаться в её душащих объятьях. Пара минут агонии и стопроцентный гарант спокойствия на оставшееся время. Из двух зол мужчина никогда бы не выбрал Маргарет. Уж лучше прослыть безнадёгой на улице, чем ещё раз влюбиться в неё. Теперь он это понимал. Ховард вспоминает непутёвого воришку, из-за которого его демоны разожгли целый цирк внутри. С их стороны это было слишком ярким откровением, Доминик не мог этого проигнорировать. Он не хотел иметь с ним ничего общего, его никогда не интересовали парни, особенно совсем юная и глупая бестолочь. Но, чёрт побери, может, Маргарет это вовсе не то, что нужно его псам? Может, если дать им то, чего они хотят, Ховард перестанет рвать на себе волосы от монотонного белого шума и срывающегося на рык лая? Доминик в последний раз смотрит на верёвку.

Static-x – I'm with Stupid