Нет, сэр

— Можешь воспользоваться камином, — услыхал я сквозь звон в ушах долгожданные слова, означавшие конец порки. С трудом поднялся. Хотел было наклониться за рубашкой, но испугался, что упаду. Лицо отца расплывалось, комната медленно кружилась вокруг меня. Я с трудом захватил непослушными пальцами щепоть летучего пороха и через секунду вывалился в своей комнате, зацепился за каминную решетку и тяжело рухнул на пол. Пока поднялся и взял со стола палочку, прошла вечность. — Илис! Раздался хлопок, но вместо моего личного домовика появился отцовский. С такой же презрительной ухмылкой. — Что угодно наследнику? — проскрипел он злорадно. — Позови Илиса. — Илис провиниться. Илиса хозяин услать на садовые работы. Что еще угодно наследнику? — Ничего. Злобная тварь исчезла. Я опять остался один на один со своей болью. Зачем я позвал его? Только унизил себя перед слугой. Идиот. Знал же, что отец категорически запрещает кому бы то ни было помогать мне. Илис единственный, кто жалеет меня. Он сильно рискует и не раз уже нарывался на серьезное наказание. За нарушение приказа хозяина поместья ему могут отрубить голову. Ладно. Справлюсь сам. Не маленький. Как назло, лечебные зелья, украденные для меня моим верным слугой, почти закончились. Болеутоляющего не осталось вообще, а настойки для заживления ран хватило только на поясницу. Вся верхняя часть спины, наверное, представляла собой печальное зрелище. Даже после душа и пары часов болезненной бредовой полудремы раны не подсохли толком, и к ним тут же приклеилась рубаха. Хлопок. Я едва не выронил из рук пиджак. Опять появился отцовский слуга: — Хозяин приказать доставить наследника в гостиную. — Отъебись, урод. Я, стиснув зубы, надел пиджак и принялся застегивать. Домовик довольно осклабился: — Собер передать слова наследника мастеру Люциусу. Он схватил меня за локоть. Я дернулся, но безрезультатно — Собер мгновенно переместил меня, куда было приказано. Я взглянул в ледяные глаза отца и обернулся, услыхав какой-то звук. В кресле сидела неопределенного возраста дама в розовом платье с нелепой ярко-розовой лентой в коротких волосах. — Уважаемая Долорес, позвольте представить вам моего сына Драко. С этого года он является старостой Слизерина и, я уверен, — отец кинул на меня недвусмысленный, исполненный угрозы взгляд, — что он станет вашей правой рукой во всех ваших весьма полезных начинаниях. Давно пора навести порядок в Хогвартсе. — Кхе-кхе… — бледное жабье лицо обратилось ко мне. Выпуклые, с мешками-веками глаза осмотрели меня с ног до головы. Похоже, тетка осталась довольна увиденным. — Хогвартс ждут большие перемены, Люциус! Приторный, писклявый голосок Долорес сквозняком прошелся по спине, предвещая грандиозные неприятности. Староста… О, Мерлин! Я совсем забыл об этой напасти. Мало мне мороки с постоянным отцовским «Ты должен являться образцом, Драко. Во всем: учебе, манерах. В любом виде деятельности. Прилежание, мой сын, прилежание и упорство. Ты не должен позорить род Малфоев ленью и тупостью». Чем сильнее давит на меня отец, тем больше в моей груди словно обрастает все новыми и новыми слоями льда какой-то тяжелый ком. Прилежание… упорство… Что толку, а? Поттер круче меня в квиддиче, индианка Патил — в прорицаниях, тюфяк Лонгботом — в травологии, Нотт — в трансфигурации. Даже в зельях, где я тянусь буквально из последних сил, мы идем голова в голову с грязнокровкой Грейнджер. И я должен быть лучшим во всем? Да нет ни одного предмета, где я действительно лучший, а не вхожу в пятерку самых сильных. Ни одного. «Староста» — это опять проект отца. И совершенно справедливо я вновь начну слушать подколки однокурсников и шепотки с других факультетов: «Конечно, это его папаша купил ему эту должность». А что мне? Что остается мне, если я годами только и делаю, что пытаюсь соответствовать требованиям отца? Я молчал, глядя в лицо этой отвратной как её там… мисс или миссис Долорес. Что-то злое и яростное давило на меня изнутри. Все сильнее и сильнее. Бах! На столе взорвался бокал с остатками коньяка. Часть брызг угодила тётке в лицо, крупный осколок скользнул по пышной груди и упал на колени. Долорес взвизгнула и вскочила с кресла, голосок вместо патоки выдал порцию уксуса: — Люциус, мальчику явно не хватает воспитания! И это ты называешь «достойный продолжатель рода»? Я невольно вздрогнул, представив, что со мной сделает разъяренный отец после слов этой… жабы. Перевел взгляд на его лицо и замер, увидев серый лед в застывших глазах и идеально светскую улыбку на губах. Ну… всё… Мне конец. Отец щелкнул пальцами и велел появившемуся домовику навести порядок. Потом поднялся из кресла и медленно подошел ко мне. Я едва сдержался, чтобы не отступить на шаг или два. Или вообще не выбежать из этой жуткой комнаты и никогда больше в нее не возвращаться. Лед в его глазах ощетинился стальными кинжалами бешенства. Я думал, он меня ударит, а потом велит своему цепному псу Соберу швырнуть в подземелье, где меня опять ожидает порка. Но отец вдруг светски кивнул Жабе: — Вы правы, профессор Амбридж. Я был слишком снисходителен. Немалую роль в досадном упущении сыграло отсутствие телесных наказаний в Хогвартсе. Драко совершенно распустился, уверенный в своей безнаказанности. Я буду очень рад и всемерно поддержу вас, если вам удастся вернуть в устав школы физические наказания. А сейчас прошу вас, Долорес, преподать урок моему несносному отпрыску. Чем предпочитаете действовать? Тростью? Розгами? Может, плеть? Молодой человек должен раз и навсегда понять, что отныне в Хогвартсе есть твердая рука. Рука мисс Амбридж, осторожно стиравшая розовым платочком капли с лица, замерла и медленно опустилась. Жабьи глаза выпучились от удовольствия. Похоже, этой мисс захотелось принять участие в моём воспитании. И немедленно. — Какая здравая мысль, Люциус, — в её голос вновь вернулась патока. — Не сомневаюсь, что Корнелиус прислушается ко всем моим советам и пожеланиям. Она подошла ко мне, словно оценивая, чего я достоин. Ну точно. — Я предпочту… розгу. Старую добрую розгу. Зачаруй её, чтобы наказание было более доходчивым. Амбридж принялась медленно обходить вокруг меня, в её глазах блестело предвкушение. — Как к подобным мерам воздействия относится Нарцисса? — раздалось из-за спины. Я вздрогнул, мне показалось, будто Жаба коснулась губами моего уха. — Я бы не хотела портить отношения с твоей супругой. Отец усмехнулся: — Милая Долорес, если бы в дело воспитания наследников древних родов вмешивались матери, то, боюсь, Сириусом Блэком и Неввилом Лонгботтомом дело бы не ограничилось. Нарцисса это очень хорошо понимает, впрочем, как и супруги глав родов, чьи наследники имеют честь обучаться в Доме Слизерин. Я сжимал кулаки, ощущая, как горит исполосованная спина. Я все еще не мог поверить, что меня сейчас будет пороть не отец, а посторонний человек. Мало того, женщина! Никогда в жизни меня никто, кроме отца, не наказывал. В глазах Жабы все яснее читалось… о, Мерлин… страстное нетерпение? Предвкушение? Мне не показалось. Так же на меня пялился садист Собер, которому папенька частенько позволял присутствовать при порке. То есть я стану для этой садистки объектом удовлетворения ее страстей? Холодный пот потек по спине, но мне казалось, что я горю. Я невольно поднес пальцы ко лбу. Они были ледяными. Коснулся мокрого лба и резко опустил руку. Надменно вскинул подбородок. Я в ловушке. Если сейчас позволю себе показать, как сильно боюсь боли, то в Хогвартсе останусь совершенно беззащитен перед ее дьявольской страстью. Отец ведь, по сути, только что выдал ей карт-бланш. Если он позволит ей коснуться меня, то я больше никогда не назову его отцом. — Весьма, весьма мудро, — голосок становился всё слаще, а запах духов, исходивший от Жабы, все резче. Похоже, тётку бросило в пот от мыслей о предстоящем развлечении. Меня замутило. Не прошло еще и трех часов, как я перенес сильную порку. Второе наказание через столь малый промежуток времени я не выдержу. Дело может окончиться обмороком и горячкой, как это было, когда отец высек меня розгами в первый раз. Я тогда провалялся неделю, несмотря на лечение. И потом еще долго не мог оправиться. Оставалась последняя надежда выйти с честью из этой ситуации. Но этот путь должен указать мне отец. Если он сейчас потребует извиниться перед профессором Амбридж за несдержанность, то я, как покорный сын, сделаю это. И тогда, возможно, отец захочет спустить ситуацию на тормозах. Не сомневаюсь, что мне потом крепко влетит, но уже от его руки. И вряд ли сегодня. Я опасался смотреть на отца, боялся, что он увидит мой умоляющий взгляд. Нельзя давать ему в руки дополнительное оружие. От меня и так почти ничего не осталось. А я не могу сам извиниться. Не могу. Этим я сдам себя Жабе с потрохами, и вряд ли она согласится отказаться от того, чтобы пройтись тростью по моей, ох, надеюсь, спине, а не голой заднице. Только отец может спасти меня. 2 Но отец зол. Чертовски зол. Зря я малодушно надеюсь на его милосердие. И в то же время продолжаю изо всех сил выпрямлять спину и сохранять надменный вид. Папа, за что ты так ненавидишь меня? За то, что мне никогда не стать таким, как ты? Или есть иная причина? Мне все чаще кажется, что должно быть что-то еще. Какая-то странная постыдная тайна. Её тень витает надо мной с того самого дня, как мне исполнилось одиннадцать. Отец повел меня в Гринготс, и мой первый фамильный сейф не признал во мне наследника. «Ошибка, досадное недоразумение», — вынесли вердикт гоблины, и уж не знаю каким путем, но заставили упрямый артефакт допустить меня к семейным сокровищам. Не ко всем, правда, только к малой части. «Возможно, к совершеннолетию всё наладится, так иногда бывает…» — смущенно твердили носатые лопоухие пройдохи. Но в глазах отца я прочел свой приговор. Он словно наконец-то получил подтверждение тому, что знал всегда. С тех пор мне не давали спуску ни в чем. Малейший промах высмеивался и наказывался. Похоже, я оказался вовсе не алмазом, чтобы огранить его в бриллиант под названием «достойный наследник древнего семейства». Я всего-навсего кусок угля. Все рухнуло, когда отец велел подобострастно склонившемуся домовику принести трость с набалдашником в виде головы тигра. Заклинание — и трость рассыпалась на пучок длинных крепких прутьев. Он вручил орудие наказания Долорес и приказал мне снять одежду. Делать было нечего. Я, уже особо не стесняясь, вытер рукавом пот со лба. Снял пиджак, стиснув зубы от боли, сорвал с плеч рубаху, положил руки на ремень брюк и замер, надеясь, что отец не прикажет раздеваться дальше. Этого унижения я бы не вынес. Но кто его знает, до чего дойдет дело. Амбридж следила за каждым моим движением, медленно раскладывая розги на столе, через идеально равные промежутки. Мне казалось, что ее водянистые глаза видят меня насквозь: я боялся боли. Мне чудилось, что в её усмешке скрывается: «Я знаю, что ты трус. Я сломаю тебя. Ты будешь делать всё, что я пожелаю». Она опять зашла мне за спину, хмыкнула: — О, я вижу, ты хорошо поработал, Люциус. Думаю, мне не придется долго трудиться. Опять это мерзкое ощущение прикосновения к уху. Меня передернуло. Тоже мне роковая женщина. Не выйдет, дамочка. Тебе придется поработать до седьмого пота, раз уж ты сама напросилась. От последнего унижения я был избавлен. Отец искривил губы, увидев, как я вздернул подбородок, и коротко мотнул головой в сторону дивана. Я зачем-то глянул в окно, словно опасаясь, что больше не увижу небо. Трус я, чего уж там. Но тянуть дольше не стал и медленно положил руки на высокий подлокотник, упираясь крепче, надавливая пальцами на упругую лакированную кожу. Расставил ноги шире и нагнулся, подставляя спину под удары. Надеюсь, что рука у дамочки легче, чем у моего… И тут же на спину обрушился первый удар. Как раз на то место, что наиболее пострадало от порки. От неожиданно сильной боли у меня подогнулись колени. И только широко расставленные ноги спасли меня от позорной участи получать наказание, стоя на коленях, как домовой эльф, как раб. С первым же ударом забрезжило тоскливое решение, что, хотя отец и не довел дело до сверкания моей голой задницы перед сладострастным взором госпожи профессора, отца у меня больше нет. Люциус. Так теперь я буду называть того, кто сидит сейчас в кресле и с непонятным мне удовлетворением смотрит, как порют его сына. Сына? К Мерлину. У него больше нет сына. Есть белобрысый костлявый подросток, пытающийся не орать от боли. Долорес бить не умела. Ей бы и в самом деле пришлось немало потрудиться, если бы большую часть работы оте… хм… Люциус уже не сделал. Впрочем, наложенное на розги заклинание делало свое дело: мне казалось, что на спину опускается не прут, а что-то гораздо более тяжелое. При каждом ударе у меня подгибались колени. Вскоре она запыхтела и засопела. Это было бы смешно, не будь мне так больно. А ведь если Фадж одобрит введение в Хоге телесных наказаний, совсем скоро эта дрянь натренируется на наших спинах, и тогда уж точно будет не до смеха. Что-то мне как-то слишком уж плохо… Еще ни разу не было, чтобы от первых же ударов у меня к горлу подступила рвота. Рот наполнился сладковатой слюной. Я сглатывал и часто дышал, пытаясь справиться с тошнотой. Что за черт… Перенервничал, переживая новый закидон папаши — отдать меня на растерзание садистке? Похоже на то. «Нежная девочка» — так называл меня учитель фехтования. И он был прав. Я достоин только презрения, раз не могу справиться с нервами. Я не понимал, отчего меня так трясет — от ударов по свежим ранам и рубцам или от ледяного холода только что принятого решения. Словно сама магия, возмущенная моим поведением, решила заморозить мою кровь. Да наплевать. Люциус этим летом вообще словно с цепи сорвался. Теперь еще и это. Совсем рехнулся. И после этого я должен считать его отцом? — Мистер Малфой, будьте добры поднять голову и выпрямить спину. Смотрите прямо перед собой и считайте. Громко. Считать? Считать удары? Я мельком взглянул в лицо Амбридж и уставился в камин. Ей мало моего унижения и боли? Нужно еще? Что еще? Чтобы я дрожащим голосом вел счет, подтверждая, что боюсь наказания? Обойдется. Я стиснул зубы и промолчал. — Я приказала считать! Она подошла и стиснула мой подбородок, заставляя поднять голову выше, еще выше, до хруста в шее. Пот заливал мне глаза, но я заметил, как губы Амбридж искривила жуткая улыбка. Маньяк. Эта тётка настоящий маньяк. О, Мерлин. И это существо будет преподавать в Хогвартсе? — Я знаю, что тебе больно и страшно. Давай не будем усложнять жизнь друг другу. Жаркий липкий шёпот вызывал омерзение, начисто смывавшее весь страх, о котором она не имела никакого представления. Я боялся боли, да, но еще больше я страдал от неодобрения отца. А теперь этот рычаг исчез — мне стало все равно. А боль… ну что ж, на костре не жгут, на дыбу не подвешивают. Переживу. — Считай, Драко! — продолжала Жаба. — Ты же не хочешь, чтобы я рассказала в Хогвартсе о том, что тут происходит? Догадываешься, что с тобой после этого будет? Когда Амбридж вцепилась мне в подбородок, меня обдало такой жуткой смесью духов и пробивавшегося сквозь удушающий аромат запаха пота, что удержать рвоту в пищеводе стало проблемой номер один. Я не ел со вчерашнего завтрака — Люциус оставил меня в наказание без обеда и ужина. Сегодня было как-то не до еды, а равнодушные стрелки помпезных, богато украшенных вычурных часов в простенке между шкафом и окном показывают, что время близится к файв-о-клок. Меня и так тошнит от боли и голода, а тут еще и эта пытка. О, Мерлин, уж лучше розга. Сука. Нашла-таки, чем меня подцепить. Расскажет она все в Хоге, видите ли. Только не это. Это же голубая мечта каждого оборванца — чтобы ненавистный сноб Малфой получил по заслугам. Не знаю, как я буду там учиться, если по триста раз на дню у меня будут интересоваться, не жестко ли мне сидеть, и спрашивать, чем именно меня порет папаша и что больнее бьет: розга, плеть, ремень или трость. А Поттера мне вообще придется заавадить, если я увижу его осчастливленную известием о моих страданиях очкастую физиономию. Ему, баловню судьбы, небось ни разу не доводилось сидеть взаперти, слушая голодное бурчание в желудке. Не говоря уж о том, что кто посмел бы ударить народного героя! Я сглотнул раз, другой, больно прикусил губу изнутри и наконец смог разлепить пересохшие губы так, чтобы не блевануть: — Раз. — Молодец. Новая порция патоки вполне могла бы утопить меня, как муравья в джеме. Я сглотнул. Для следующего удара Долорес выбрала особое место. Удачное. В детстве я упал с верхового гипогриффа и сильно ударился спиной. Да так, что несколько месяцев еле ходил, приволакивая левую ногу. Опасались, что хромота останется навсегда, но консультации у известного целителя и сваренные Снейпом зелья позволили избежать столь печальной участи. В сырую погоду ногу вновь начинало сильно тянуть, я иной раз не мог сразу встать с жесткой школьной скамьи. Люциус никогда не бил меня в ту область спины, где виднелся еле заметный шрам. И вот розга опустилась именно туда. У меня, что называется, искры посыпались из глаз. Я вскрикнул и тут же прикусил губу, услыхав сладострастный вздох Жабы. Идиот… Я сам подал ей знак, чем меня можно сломать. Теперь она целилась именно туда. Я не стал смотреть в лицо Люциуса. Он не слепой, прекрасно видит, что происходит. Если он не считает нужным вмешиваться, значит, считает, что Снейп еще не потерял тот давний рецепт. — Семь… Восемь… — я старался произносить слова твердо и уверенно, но голос все равно срывался на дрожащий шепот. Резкий вдох, задержка дыхания перед ударом, сумасшедшее напряжение, стиснутые зубы, чтобы не дать боли вырвать из пересохшего горла крик. И все же опять стон. — Десять… В гостиной никогда не бывает тепло. Даже летом, не говоря уж об этом дождливом сентябре. И поэтому в камине всегда горит огонь. Я смотрю на языки пламени, словно зачарованный. Мне кажется, что часть из них каким-то неведомым путем перебралась мне на спину. А сегодня в гостиной невероятно жарко и душно, словно в давно не проветривавшейся оранжерее, где растут капризные, боящиеся сквозняков орхидеи. С меня градом течет пот и капает на роскошный ковер под ногами, на сияющую кожу дивана. Странно… Откуда во мне столько воды? И почему она вся ушла в пот? Почему ничего не осталось в пересохшем горле? — Десять… — хриплю я, уже слабо соображая, десять ли это или все двадцать, или только шесть… Нет, десять вроде уже было… Не помню… Левая нога становится непослушной, стопа подворачивается носком внутрь. У меня нет сил заставить её вернуться в прежнее положение. Нога уже не может удерживать на себе тяжесть тела. Я стою на правой, но и она начинает дрожать от напряжения. Амбридж что-то говорит, но звон в ушах не дает разобрать ни слова. Удары вдруг прекращаются, но что-то давит на спину, словно уголек прожигает кожу. Я прогибаюсь, стремясь уклониться от ожога. Чей-то голос назойливо лезет в уши, перебивая звон. Я дышу и никак не могу надышаться, словно удары трости пришлись прямо по вытянутым из груди легким, мешая им распрямляться вволю. О, Мерлин, что за бред. Драко, не сходи с ума. Рано еще. Я наконец осознал, чего хочет от меня Жаба. Умолять о пощаде? О да, я давно понял, что речь идет не о наказании за проступок, а о ломке. Сломать и растереть в порошок. А потом слепить из получившегося дерьма бездушного безвольного голема, тупо исполняющего приказы. Нет. Облом, воспитатели хреновы. Я, блядь, как бы это странно теперь ни звучало, Малфой. Драко Малфой. Не знаю, за каким хером папане понадобилось делать из меня тупую марионетку, но и его, и Жабу ждет жесткий облом. Я с трудом распрямился и встал во весь рост, покачиваясь и держась рукой за спинку дивана. Вытер пот с лица, хотя это было бесполезно — словно на мгновение отвел струйки из-под крана. Посмотрел на Люциуса. И удивился. А он, похоже, вообще не считал, что происходит что-то особенное. Ну да… Точно. Он не раз говорил, что в школе их пороли как сидоровых коз. И именно это позволило ему «стать человеком». Это ты, Драко, слабак и тюфяк. Сделал из банальной порки целую трагедию. Ну раз так, то о чем тут рассуждать-то? Люциус не помер, выдержу и я. Продолжайте, госпожа профессор. Я вытер мокрые руки прямо о брюки, чего никогда не позволил бы себе прежде, и принял прежнюю позу. Едва удержался, чтобы руками не переставить непослушную ногу в более устойчивое положение. Жабу, похоже, разозлило моё упорство. Рассчитывала на легкую победу? Хрен тебе, дрянь. Удары теперь сыпались часто и беспорядочно. Но куда сильнее, чем раньше. Хорошо, хоть по шраму лупить прекратила. Но моей несчастной ноге это помогло не сильно: я её почти не чувствовал. — Пока ты не попросишь прекратить, это не закончится. Обещаю! — Патока опять сменялась уксусом. — Я точно за тебя возьмусь, Драко. Поверь, меня лучше не иметь в списке врагов. Вскоре удары сбили меня на колени. Пальцы соскальзывали с мокрого подлокотника, я никак не мог зацепиться, чтобы подняться. Наконец удалось, едва не обломав ногти о плотную кожу, но к тому моменту сил уже не осталось совсем. Так я и досуществовал до окончания порки, упершись лбом в диван и вцепившись зубами в запястье. Не помню, кажется, не орал. Или все же сорвался на крик? Неважно. Уже неважно. Главное — не умолял пощадить. Дождь ударов, кажется, стих вновь. Зря. Я чувствовал, что подошел к какому-то рубежу, за которым мозг откажется воспринимать хоть какую-то информацию и удерживать тело в вертикальном положении. Жуткая смесь ароматов вновь ударила мне в нос, только теперь запах пота стал намного отчетливее. И меня вырвало прямо на появившиеся в поле видимости устремленных в пол глаз коричневые с розовыми пряжками туфли. Моя голова дернулась от сильной пощечины. Аж в голове немного прояснилось. Но ненадолго. Пауза, а потом удары стали сыпаться градом. Пару раз розга очень больно ударила по шее и голове. Черт… таким ударом и ухо оторвать можно. — Я расскажу об этом… Всем расскажу, — услыхал я воистину змеиный шепот. — Да тебя уничтожат в Хогвартсе, выродок! — Достаточно, Долорес, — как со дна глубокого колодца донесся до меня голос Люциуса. Меня опять вырвало. И я опять удивился, откуда во мне столько воды. Изо рта лилась вода, со лба тоже, из носа, вроде, тоже закапало. Я понял, что больше не стою даже на коленях, а валяюсь у ног Жабы, как раздавленный бубонтюнер, из которого выжали весь гной. Пустая шкурка. Только выкинуть. Боль и та куда-то исчезла. А из носа опять что-то потекло, когда я попытался поднять голову, чтобы отодвинуться от вонючей лужи, быстро впитывавшейся в ковер. Я удивлялся, что вообще все еще могу хоть что-то видеть сквозь сумерки, заполонившие гостиную. А вот сопли распускать не следует. Я вытер нос рукой, как последний магл, вновь попытался отодвинуться, но не смог. Поднес руку близко к глазам. Сквозь темный туман на пальцах тускло отблескивало что-то красное. Кровь?