Нет, сэр

Если бы Невилл поступил так, как на его месте поступил бы Забини, Нотт, Паркинсон — любой из слизеринцев, я бы крепко задумался, а нужен ли мне вообще Хогвартс и не пора ли исчезнуть в магловский мир как только Снейп получит доход от первой партии «линз» и отдаст мне мою долю? Исчезнуть и строить с нуля то, что я так желал обрести: честность, открытость, искреннюю привязанность. Я идеалист, конечно, я знаю это. Так, как я хочу, не будет никогда. Просто потому, что не бывает «истинных слизеринцев» или «истинных гриффиндорцев», от каждого можно ожидать нечто, что пожалеешь, что рядом нет Пивза-собутыльника. Но Невилл и не заикнулся о том, чтобы я выполнил обещанное и принёс Нерушимый обет. Он повернулся ко мне и просто сказал: — Если ты веришь в то, что сейчас сказал, то ты будешь помнить об этом, даже если жизнь заставит нас направить друг на друга палочки. И ты меня убьёшь. Потому что я тоже буду помнить этот разговор. Он так серьёзно и страшно это сказал, словно мы уже подошли к последней черте. Это было за гранью обычной логики: позволить себя убить только потому, что мы когда-то были не друзьями даже, а просто вместе работали, чего-то добивались, научились понимать друг друга с полуслова, с одного взгляда? Но если это не дружба, то что это? Я вытащил его из болотца на опушке Запретного Леса, спасая от уже тянувших его на дно болотников, а он вызволил меня из пучины отчаяния и ненависти к себе и Люциусу. Если бы не он, я бы не обрёл тот путь, по которому иду сейчас. В тот вечер мы оба чуть не свалились с магическим истощением — дотренировались. Беспалочковый экспелиармус у нас получался аховый: манекен и не думал обезоруживаться только потому, что два оболтуса вопят «Экспелиармус!!!» как резанные и делают странные выпады и жесты. — На кой чёрт нам нужен этот экспелиармус? — спросил я на третий вечер, вымотавшись окончательно до темноты в глазах и звона в ушах. — А что тогда? — Нев тоже выглядел помято, был бледен и стоял, уперевшись руками в колени и тяжело дыша. — Единственное, что у нас получается, — манящие чары, то, без чего в теплице никуда. Он выпрямился и протянул руку к манекену, которому шутник-кентавр еще утром приделал жутковатые глаза из красной полупрозрачной смальты и обозвал своё творение «Марс». Кто б сомневался — бог войны, как-никак. То ли римский, то ли греческий. Я читал о нём, когда дорвался до океана книг библиотеки Хогвартса. Протянул Лонгботтом руку небрежно, так, как всегда это делал, когда обирал сухие листья с вившихся под высоким потолком растюшек, стоя далеко внизу, на узорчатой мозаичной тропинке. Ничего он не сказал, ибо каждому высохшему листочку не накланяешься, каждую идущую в обрезку ветку призывать — без горла останешься. И «палочка» мгновенно вылетела из руки Марса, а мы с Невом вздрогнули: глаза манекена вспыхнули алым зловещим огнём, и до нас донёсся хриплый смех: «Поздравляю!» — голосом кентавра, разумеется. — Ох… — Лонгботтом схватился за сердце, ибо в сгущавшихся сумерках подобное зрелище не для слабонервных. — Хрен он у меня выпросит конфет, засранец! Ну и шуточки. Глаза Марса погасли, Нев повертел влетевшее ему в руки «оружие» и уставился на меня. Не сговариваясь, мы пришли к мнению, что с тренировками надо завязывать. Ибо что могли, мы сделали, а овладеть чем-то серьёзным — так мы не Беллатрикс с Эйвери и прочими, у нас на это тупо нет ни времени, ни сил, ни учителя. *** Деятели эти — я имею в виду Инспекционную дружину — измучили меня вконец охотой за Армией Дамблдора. Все примерно знали: кто в ней состоит, где занимаются, кто глава… Но и толку? Нужно было взять этих бойскаутов, что называется с поличным — с железобетонными доказательствами противозаконной деятельности. — Тогда мы сможем предъявить им участие в террористической организации! — лихорадочной нездоровой болотной зеленью горели вылупленные глаза Жабы, когда она инструктировала нас перед очередным дежурством. — И тогда только исключением из школы отделаются немногие. Главарей будет судить Визенгамот. Их ожидает Азкабан! Ну-ну. Я лениво плёлся по коридорам за пылавшими и жаждавшими лидерами: Ноттом, взявшим дело в свои руки, Паркинсон — была бы её воля, она бы разнесла Хог по камешку в поисках Выручай комнаты — и Гойлом, бредившим постом старосты. Мы и еще пятеро деятелей с третьего и четвертого курса обходили по периметру огромный квадрат, включавший в себя немало классов, комнат, набитых музейным барахлом, чуланчиков неизвестного назначения. Где-то среди них и скрывалась Комната. Прикол состоял в том, что пока она была занята — в ней кто-то находился — обнаружить её было ни в коем случае нельзя. Она же на то и тайная. Единственный способ проникнуть в нее — дождаться, пока она освободится. А смысл? Мы не раз и не два входили в нее, осматривали, убеждались, что среди гор мусора, что скопились там за годы, не прячется ни один злостный нарушитель Декретов и Указов и даже террористов там не обнаружилось. И не солоно хлебавши выходили обратно. Попасть в Выручай Комнату в тот момент, когда там шла тренировка, и взять «террористов» тёпленькими можно было одним способом: кто-то из членов Армии Дамблдора должен был провести нас туда. Только ему явилась бы потайная дверь. Я с ужасом ждал, что когда-нибудь Жаба все-таки додумается до крайне простого способа, как это можно сделать: веритасерум в помощь! И вскоре стало ясно, что именно этим она и занялась. Скажите на милость, зачем в школе зелье истины? Кого допрашивать? На предмет чего? Втройне непонятно, если как минимум два профессора владеют искусством залезать в мозги и без оного. Снейпу никогда не составляло труда вытряхнуть из любого из нас всё, что его интересовало. И никаких угрызений совести он не испытывал. Как-то в прошлом году я, будучи в состоянии полнейшего духовного и физического раздрая, спросил его после того, как моментально раскололся и с потрохами сдал Фримена, протащившего в спальню новомодную игрушку — нечто вроде сферы, из которой бил луч света и на потолке возникали картинки. Порнушка, чего уж там. Смотрели и наслаждались все, пока Снейп, сам любитель поспать по утрам, не просек, что парни именно из нашей спальни уже второй день не посещают завтрак и откровенно спят на первых уроках. Спросил я его, вытирая кровь, потёкшую из носа после допроса: — Вы, сэр, не иначе в пыточном отделе аврората практику проходили? Заработал подзатыльник за дерзость, щипучие вонючие капли в нос, после коих голова мгновенно перестала болеть, а кровь остановилась, и ответ: — У меня были хорошие учителя. Одного из учителей я теперь знаю лично. Еще тот учитель. От его взгляда мороз продирает по коже не хуже, чем от напугавшего нас давеча Марса с его горящими алым светом глазами. Но кто второй? Догадаться не сложно. Только вот всегда ласковый милый старичок-директор прекрасно умеет обходиться и без мозголомных практик Снейпа. Я начал потихоньку изводиться, когда мой Дар начал предсказывать, что Жаба использовала свои личные запасы веритасерума и собирается найти-таки способ взломать кладовую Снейпа, чтобы добыть ещё. Надо же, какая альтруистка: пожертвовала тем, что было у нее. А веритасерум дорогой крайне, просто так его не купишь — он запрещен к продаже. Почему она на правах номинального главы Хогвартса прямо не приказала Снейпу принести ей все запасы? Пыталась. Он вежливо заявил, что не имеет права распоряжаться имуществом школы по своему усмотрению. Это волен сделать только педсовет, причем должны присутствовать все: от Дамблдора до кентавра Фиренца, иногда подменявшего ушедшую в очередной запой Трелони. И ключи от кладовой он тоже предоставить не может, поскольку замков на двери нет, только защитное заклинание, снять которое может лишь он и профессор Дамблдор. А он его снимать не будет, потому что не имеет права распоряжаться образцами зелий — они, как и любые учебные пособия, являются имуществом Хогвартса. Так что облом случился. После бессонной ночи, общения с Пивзом и дегустации какого-то древнего вина с картины в моей голове созрела изумительно логичная, просто гениальная мысль: пока Жаба не додумалась издать очередной декрет, который вынудит Снейпа отдать ей веритасерум, и раз я не могу прямо подойти к декану, рассказать, в чем дело, и попросить его избавиться от этого «учебного образца», мне стоило бы самому залезть в кладовую и выкрасть это чёртово зелье, если бы… Упс… Пивз, подлец такой, приложившись к той же бутылке и не дослушав столь «здравые» рассуждения, а ведь я только-только хотел поныть ему, что даже мой Дар тут бессилен — на дверях и впрямь стояли чары, снять которые мог только Снейп, — перенес меня не в постель, как обычно, а прямо к дверям кладовой. А к дверям этим не так-то просто и попасть: вход находится в «предбаннике» лаборатории, а сама лаборатория отделена этим самым предбанником от класса зельеварения, который автоматически запирается такими же чарами, как только его покидает хозяин, перед этим, естественно, выгоняя всех до единого. Мерлин его знает, как, возможно, это всё хогвартские побасенки, но болтали, будто кому-то в прошлом году перед Турниром Чемпионов удалось ограбить кладовую декана. Как? Хотел бы я знать… И вот стою я в этом предбаннике, где провинившиеся обычно вкалывают на отработках — готовят ингредиенты для не особо ценных, но популярных в школе зелий, вроде перечного или витаминного, покачиваюсь от вина, дурманящего мне мозги, и пытаюсь сообразить, как отсюда теперь выбраться, если заперт и предбанник, и оба выхода из него — и тот, что ведет в лабораторию, и тот, что выходит в кабинет. А Пивз, паразит, отказывается меня отсюда вызволять. — Пивз, придурок, на кой ты меня сюда притащил? Я чары не смогу снять. Я же не Снейп. — А Поттеру-обормоттеру в прошлом году удалось! Ты чо, глупее его? Он спёр жабросли, забыл? — И не знал даже. Так, слыхал краем уха. Ну и как ему это удалось? — Да хрен его знает, я вот решил проверить: если ты сможешь, значит, и вправду удалось, а то, может, врут. Студенты — народец брехливый. Я пьяно рассмеялся, икнул и сел прямо на пол: сила древнего алкоголя испарила остатки осторожности. Круг замкнулся. — Чо ты ржешь, пытайся давай! Мне ж интересно! Пивз услужливо поднес магический факел к самой двери, словно высеченной из гранита. Этакий полированный монолит. — Пивз, ну мы с тобой, блин, точно как в том анекдоте! Мне Невилл рассказывал, он их много знает, особенно неприличных. А еще пай-мальчик называется! Язык у меня развязался, а мозги отключились. — Хагрид спрашивает у Фиренца, что за погода назавтра, не померзнут ли тыквы, не пора ли их закатывать в амбар, а тот, хоть и весь из себя звездочет, конечно, но ответить на конкретный вопрос не может, а лицо терять не комильфо. Ну и говорит на всякий случай: «Да, конечно закатывай». А сам решил проверить у Трелони: мало ли, а то у Хагрида нрав не столь добродушный, как хотелось бы, за лишнюю работу может и серебряных гвоздей на подковы не дать. Спрашивает Фиренц у Трелони, будет ли мороз. «Будет!» — отвечает та. Фиренц обзавидовался такой точности предсказания и спрашивает, что дает такой офигенный прогноз: карты таро, кофейная гуща или магический шар? А Трелони в ответ: «Вон Хагрид свои любимые тыквы в амбар закатывает, значит, точно будет!» Пивз поржал, но потом фыркнул: — Я похожее про Дамблдора, МакГоннагалл и Снейпа слыхал, только там забористее, ну, короче… Я изготовился слушать похабщину, на которую горазд был не только Неввил, но тут произошло ослепительное (неожиданный яркий люмос в почти полной темноте прямо в лицо — удовольствие так себе) явление того, кто, по идее, должен был преспокойно дрыхнуть себе в своей спальне парой этажей выше. Притащил его заспанный Тёмми, и я теперь знаю точно, что на дверях, по крайней мере, предбанника стоят сигнальные чары. Я немного проморгался, с трудом поднимаясь на ноги. Пивз, похоже, уже слинял от греха подальше. Снейп в халате — редчайшее, но отнюдь не лучащееся дружелюбием зрелище. Профессор спешно проверил стазис на чане с Кислотницей — едкой, но крайне нужной в зельеварческом деле дрянью — и повернулся ко мне: — Малфой, какого Мерлина вы тут забыли? Только не говорите, что другого места и времени не нашли, чтобы потравить с Пивзом неприличные анекдоты обо мне. Люмус максима! Легиллименс!