Не выбирая места на ночлег...

              Когда мы вышли на улицы Белой Равнины, я не смог сдержать вздох облегчения. Вышли из дома моей начальницы, с того самого ненастоящего дня рождения, который для меня превратился в пытку. Кто вообще отмечает день рождения своей сценической личности? Такое мне не понять... Я посмотрел на часы и прибавил шагу. Нужно было еще зайти по дороге в магазин. Чонгук шел чуть позади, но не отставал. Я всё ждал, что он свернет куда-нибудь, выберет свою дорожку, но он только замер рядом на остановке. Молча стоял в паре шагов, спрятав руки в карманы брюк, и никак не отвечал на мои взгляды. Через несколько минут показался из-за угла нужный автобус, и Чонгук повернул голову, рассматривая меня. — Я живу в паре кварталов отсюда, могу доехать на том же автобусе, — пояснил он. Отвечать не хотелось. Я всё еще не знал, где он живет, понятия не имел, врёт или говорит правду, но меня и не волновало. Я уже решил выбросить его не из жизни, так хоть из головы. Эта проблема не хотела решаться мирными путями, воевать я с ней не мог, поэтому собирался просто уйти от мыслей. И на несколько дней успел даже поверить, что всё удалось. Но вот… Чонгук вновь передо мной, вновь заставляет его хотеть и почти прощать. — Может быть, заглянешь в гости? У тебя же выходной завтра. Я дождался, пока откроются двери подъехавшего автобуса, и забрался внутрь. Чонгук поплелся следом, усевшись на соседнее место. — И чем же таким ты будешь занят, что даже отказаться не можешь нормально? — Не твоё дело, — тихо отозвался я, отворачиваясь к окну. Внутри начинал понемногу просыпаться рычащий зверь. Раздражение. — Ты вообще хоть чем-то занимаешься в выходные? — не отставал Чонгук. — Раньше ты любил музыку. Почему ты бросил ее? После того концерта? Тебя сломала всего одна неудача? — Я решил, что брошу группу, задолго до фестиваля. — Говоря это, я сложил руки на груди. — Слабость тут ни при чем. Мне надоело, пропал интерес, неподходящее было увлечение. До фестиваля я дотерпел только ради ребят, которые очень его ждали. — Но ты еще хранишь гитару. — Лень заморачиваться продажей. Я догадывался, что собирался ответить Чонгук, но он смолчал. Гитара моя была в отличном состоянии... потому что я за ней ухаживал, время от времени позволяя себе прикоснуться к старому увлечению. Впрочем, последний месяц красавица и правда пылилась в углу, дожидаясь продажи. — И с тех пор не нашел новое увлечение? Знаешь, мама говорила, что ты отдаешься работе без остатка, проходил какое-то специальное обучение. А потом даже изучал моду, чтобы быть лучшим среди ее персонала. Это всё круто, но не только же кассиром быть по жизни. Этого маловато. Я медленно перевел на него усталый взгляд. — Как же ты иногда бесишь. — Послушай, я не хотел сказать, что ты малого добился. — И прозвучало так, будто он еще раз постарался это подчеркнуть. Я снова отвернулся, думая только о мешающей головной боли. — Но тебе нужно что-то еще. Отдых. Ты же и половину выходных тратишь на свою работу, изучая эти чертовы новинки, а ты даже не продавец, тебе положено стоять на кассе и пробивать товар, а не… — Почитай в договоре мои обязанности, раз так волнует и заняться нечем. И запомни уже, что тебя не касается мое личное время. — Прости, — сказал он, вздохнув. И замолчал. Я насторожился. Не понимал, искренне ли всё это. Даже притворное извинение от него было бы уже необычным явлением, но я не хотел его слышать, мне не было нужно что-то, брошенное без души, чтобы просто избавиться от лишних проблем. За окном мелькали дома, машины, люди, а я выбирал, в какой магазин зайти. Я старался не ходить слишком часто в ближайшие, продавцы из них помнили меня, не хотелось попадаться им на глаза, ведь там работала и одна из старых знакомых. Она улыбалась, по-особенному улыбалась и, что бесило больше всего, задавала вопросы. А я вопросов не хотел. Ни от кого. — Если так, то я с тобой, — тихо сказал Чонгук, вдруг выдернув меня из размышлений о супермаркетах. Он не спрашивал, так что я даже растерялся на какое-то время, а после только вздохнул. Он принес мне уже столько проблем, что казалось — дальше некуда. — Твою мать, Юнги, не уходи в себя. Я же видел тебя прежнего. Ты был тихим, может быть, но не таким. Ты улыбался, шутил, ты жил, а не унывал. Что с тобой стало? — Ты меня изменил. Демон был способен менять всё вокруг себя, изменил и меня. Вот только желание возвращаться к себе старому, искать его, возвращать — пропало. Не хотелось делать ничего, каждый раз я приходил к мысли, что это бесполезно, я всё равно снова натолкнусь на те же преграды, ничего не выйдет, лишь потрачу зря время и силы. И я просто делал всё, чтобы стало еще больше безразлично. — Если считаешь, что виноват я, дай мне шанс всё исправить. Мелькнувшая где-то в глубине искорка тепла потухла моментально, я ее задушил, не дав вырваться наружу. Поджал плечи и прикусил губу, упорно смотря в окно. Автобус медленно затормозил у очередной остановки. Это была последняя станция на Белой Равнине, дальше по маршруту мы должны были подняться на Серую Возвышенность. Если Чонгук не вышел здесь, значит, и не собирался выходить, ехал со мной. Я ждал, молчал и ждал, что он всё же встанет. Но Чонгук сидел, не сводя взгляда с сумки на моих коленях. — Мне не нужна твоя помощь, — сказал я, когда двери автобуса закрылись. — Я и сам держу свою жизнь под контролем. Всё нормально, меня всё устраивает: и работа, и выходные. Мне не нужны новые увлечения, мне не нужны твои попытки лечить. Просто я теперь такой, смирись. — Тогда просто разреши побыть рядом. — У тебя нет причин торчать рядом, пока… — Есть, — перебил Чонгук резко и грубовато. Я затаился. — Если ты, идиот, не понимаешь, я могу и прямо сказать. Есть у меня причина: я так хочу. — А я не хочу. — Да плевать, — пожал плечами Чонгук. До чего же жалким я почувствовал себя в тот момент. Никчемным, слабым, безвольным. Но пришлось признать, что я в глубине души сам этого хочу, потому и позволяю ему снова вмешиваться в мою жизнь. Думать об этом совсем не хотелось. Я достал из сумки телефон и порылся в папках, ища давно забытое приложение, открыл одну из недочитанных книг и отвлекся. Перелистывал страницы, пробегая взглядом по буквам и словам, а в мыслях кружил белоснежный снег, укрывавший всё новым одеялом.

***

К началу марта вся жизнь моя необъяснимо изменилась. Незаметно и непонятно. Просто в какой-то момент я осознал, что она другая. Это раньше я был неприметным серым мальчишкой-кассиром. После же и вовсе превратился в обычную безликую тень, обитающую где-то в лофте на окраине самого мрачного района. Тень белого демона. Он стал привычной частью интерьера, бывал в гостях так часто, что даже Хитер принял его, перестал раздражаться. Чуть ли не каждую ночь, уходя спать, я пробегал взглядом по укрывшемуся пледом парню на диване. Совершенно бездумным взглядом, за которым не следовало никаких выводов и решений. А ведь должны были быть. Мне стоило защищать свою квартиру. Я осознал это всё слишком поздно. Его гитара уже заняла место у стеллажа с книгами. Его пиджак украсил пустовавший до этого крючок на боку шкафа. Моя черно-белая кружка почему-то стала считаться его кружкой. Я осознал всё слишком поздно. Одним долгим и унылым вечером, когда он вернулся с выступления. Была почти полночь, я всё еще не спал. Не ждал его, нет, даже не думал, что он придет, не помнил. Зачитался просто. И долго размышлял, поглаживая разлегшегося бессильно на коленях кота, когда же это успел дать Чонгуку вторые ключи. В памяти урывками, кадрами из скучного фильма всплывали воспоминания о странном феврале, но я не мог им поверить. Перед глазами стоял расплывчатый образ хандрящего парня, нехотя разрешающего знакомому рокеру снова остаться на ночь… снова позволяющего ненавистной проблеме плестись за ним по сугробам через половину города… опять и опять обсуждающего кого-то из поэтов на семейном ужине у начальницы… изо дня в день игнорирующего взгляды соседки, меняющиеся с высокомерно-презирающих на обиженно-ненавидящие… из ночи в ночь убаюкивающего старого кота, не находящего себе места. Тот парень был где-то в прошлом. Казалось, что в феврале вовсе и не жизнь была, просто навязанные кем-то истории, придуманные посторонними. И прожил ее не я. Вернее — не тот я, что был раньше. Тот давно умер. Кусочек мира, что был вплетен в него ловко и умело, выпал, исчез, оставив лишь меня нового, лишь тень. Исчезло детище гениального творца, остался только сгусток молекул без личности. И новый я не чувствовал себя уместным. И неуместным было всё то, что он успел натворить с жизнью прежнего. ...Чонгук приготовил себе чай. И для меня тоже сделал. Или это была не смерть? А просто возможность что-то изменить, переродиться и начать новую жизнь? Может быть, что-то исправить, сделать лучше? Если так, то, видимо, не удалось. Я отвел взгляд к окну и тяжело сглотнул. Чонгук, вольготно рассевшись на диване, рассказывал о выступлении. О ребятах из группы, с которыми я так и не познакомился. О песнях, которые он мне никогда не пел. О сотнях восторженных фанаток, с чьими прожигающими взглядами я предпочел бы не встречаться на улице. А между тем моему сознанию оказалось неподвластно всё происходившее до этого вечера. Просто жизнь изменилась. И остановить это уже было нельзя. Теперь я проводил свой едва начавшийся отпуск с человеком, к которому до сих пор боялся прикоснуться. Искоса наблюдал вечерами, как он бродит по комнате, изучая всё, что, кажется, успел выучить наизусть, берет любые книги, одежду и даже… приносит деньги, покупает продукты, притаскивает какие-то будто бы нужные вещицы. Я слышал, как он уходит и приходит снова, но не придавал этому значения весь конец февраля. Мы почти не говорили. Чонгук часто что-то рассказывал. Иногда я отвечал невпопад. Но настоящих разговоров мне не вспоминалось. Обсуждения его присутствия в квартире — тем более. И теперь было трудно понять, что же со мной происходило всё это время. Дважды в неделю Чонгук приносил газету, что кидали в почтовый ящик у забора. Раньше они скапливались прямо в ящике, после чего тот прежний Юнги выкидывал их, выуживая нужные письма. Новый же к ящикам и не подходил. Но конверты с письмами аккуратно лежали на полке рядом с радио-приемником. А газеты — на журнальном столике у дивана. Пролистав стопку макулатуры с крупными черными буквами заголовков одной рукой, по числу газет я осознал количество прошедшего времени лучше, чем по числам на календаре. Март уже перевалил за середину. А за окном была настоящая метель, снег лип к стеклу огромного сегментного окна-арки, завалив настоящим сугробом отлив на уровне пола. Чонгук как раз говорил что-то про холод. Мне всё еще казалось, что этот человек пугающе одинок. Но теперь я чувствовал, что его одиночество тянется к моему. Что ему было нужно от меня? Только ли всё те же ложь и притворство на публику, затеянные для спасения от брака? Или он уже привыкал к моему незаметному обществу? Он пытался только лишь говорить со мной, выуживая что-то всё время из самых глубин души, но не просил ничего большего. Наблюдал, как за странным зверьком. А во взгляде читалось всё меньше колючего чувства превосходства. Он наблюдал внимательно. И, что пугало, похоже, запоминал надолго. Каждую деталь во внешности, каждую эмоцию, каждое случайное слово. Я всё еще испытывал ту странную смесь жалости и неприязни. Но они угасали. Белый демон запорошил все старые обиды снегом, стирал их из памяти. Мне не нравилось то, что он говорил, что делал. Но уже просто по инерции, без искренности. Совершенное исчадие ледяного Ада. — Что читаешь? — со вздохом поинтересовался Чонгук, не дождавшись реакции на все его яркие и живые рассказы. Попытался рассмотреть обложку книги в моих руках. Я посмотрел на него и снова опустил взгляд к книге. Закрыл, придерживая нужную страницу пальцем. Тёмно-синяя обложка, изящные золотые буквы названия, и ничего больше. Красивая книга… с ужасно скучным романом про потерявшегося в мучительных мыслях героя. Всё это я уже читал в истории собственной жизни, поэтому пропускал строки мимо, не веря и не желая верить. — И как? Интересно? Я слабо мотнул головой, убирая пальцы и захлопывая книгу. Чонгуку не сиделось в молчании, это чувствовалось. Я отложил роман. В тот вечер, в самом деле, настал момент поговорить. — Почему ты от любых проблем уходишь в чтение? — вдруг спросил парень. Я смотрел на него сквозь широкие стекла очков и ничего не отвечал. Чонгук ошибался. Я довольно редко читал в последние годы. В детстве — да, множество книг о путешествиях, волшебных приключениях, об отважных людях и невообразимых чудовищах. Как многие малыши, я любил эти выдуманные другими миры. Был таким же непоседливым, неряшливым, хулиганистым, успокаивающимся лишь за книгой. Со временем всё это куда-то ушло. Ушла и привязанность к чтению. Я больше не мог окунаться в любую случайную выдумку. Теперь меня нужно было заинтересовать. Так же всегда было и с людьми. Я не открывался всем окружающим. Сначала пробовал, присматривался, оценивал. И только после, если человек казался надежным, я чуть приоткрывал ему свою душу, начиная считать приятелем. И как же Чонгук умудрился забраться в самые глубины? Впрочем, в одном он был прав. Я уходил от всех проблем. Наверное, именно это и сыграло важную роль. Я предпочитал не замечать перемены, пока они не стали слишком неизбежными, масштабными и пугающими. Молча пожав плечами, я пошарил рукой по нижней полочке журнального столика, достал пачку сигарет. Чонгук внимательно смотрел, как я зажал губами сигарету, поднёс к ней зажигалку, над которой взметнулся жёлтый язычок пламени, и затянулся. Кончик сигареты алел и дымился, под потолок поднимались белёсые ленты дыма. — Не думал, что ты снова куришь, — улыбнулся Чонгук, наблюдая за мной с каким-то теплом. Я нахмурился, окончательно перестав его понимать. Чонгук забрал кота, на что Хитер только коротко вякнул, но сопротивляться даже не подумал, спокойно уткнувшись мордочкой ему в грудь. — Изредка, — наконец сказал я, втягиваясь в разговор, который самому мне казался жизненно необходимым. — Когда слишком запутаюсь в чем-то и хочу уйти от проблем. Для этого я использую вовсе не чтение, оно не помогает расслабиться. А сейчас мне расслабиться нужно. — Не сомневаюсь, — тихо сказал Чонгук. Я пристально на него посмотрел, прося объяснений. — В последнее время ты сам не свой. Кажется, в этом есть моя вина. Я откинулся на спинку дивана, выпустил изо рта дым и улыбнулся, глядя на то, как он медленно поднимается вверх, к широким квадратным трубам вентиляции, висевшим под потолком, растворяется там, рассеивается, совершенно исчезая. Соён была права. В нашем районе многие люди считали, что не курение их убьет. Легкие каждого жителя Черного Плато были изъедены смогом беспощадного города. Я смотрел на дым и видел в нем целую жизнь, сотни картин: то высокие горы, упирающиеся в самый небосвод, то полуразрушенные дома старого города, то шоссе, забитое автомобилями, застрявшими в пробке, то мальчишку, играющего с дедом в солдатиков, то урну с прахом женщины, совсем немного не дождавшейся сына с учёбы. И мне казалось, что всё это снова меня окружает. В этой самой реальности. Оно заставляло сердце сжиматься. И будто вместо запаха табака в голову ударили совсем другие — запах гари от пожара, где погиб дед, запах мертвого тела, что держался в доме ещё долго после смерти матери, запах пыли, что копилась с тех пор годами в моей одинокой квартире. Стало тяжело дышать. Казалось, что ещё немного, и задохнусь. Только дважды за месяц не умирают. — Эй, — послышался голос Чонгука. — Прошу, вернись уже. Без тебя всё не то, Юнги. Голос донесся откуда-то издалека. Но эта фраза всё же сумела вывести меня из странного состояния. Я повернул голову. По виску скатилась, теряясь в волосах, слеза. Вместе с ней исчезли пугающие образы, давившие на сознание. Стало интересно, видит ли Чонгук хоть что-то в табачном дыме, кроме самого дыма. — Что между нами происходит? — спросил я, отложив сигарету в пустую пепельницу. — Ничего необычного, — отозвался Чонгук. — Мы всё так же друг другу никто, но проводим больше времени друг с другом. По-прежнему рядом, но по-прежнему далёкие и не вместе. И я совершенно не понимаю, почему это вводит тебя в такой транс. — И не поймешь. Для этого мы слишком разные. — Так объясни. Что с тобой происходит? — Возможно, схожу с ума. — Следом за своим котом? Не лучшая затея. Кто же тогда ему кашу готовить будет? — Ты, — ответил я, не сводя с парня усталого взгляда. — Обо мне можешь не заботиться, но кота не бросай. — Но я... — Ох, Гук, оставь уже меня в покое. — Кстати, надо бы в магазин сходить, а то нам всем уже есть нечего, даже кошачья каша закончилась. Невкусная, чтоб ты знал. Хотя с солью, наверное, нормально будет. Ладно, не важно. Я схожу в магазин. Ты со мной? Я помотал головой, отказываясь. Он нахмурился, но уговаривать не стал, кажется, даже не хотел моего согласия. Вернул мне кота и стал собираться. Он говорил что-то там ещё, пока одевался, но я не слушал больше. Думал. Когда же успел разрешить ему составлять меню? Когда Чонгук похвалил мою пасту, попросив как-нибудь повторить? Когда он принёс в шуршащем пакете фруктов, которых мне так хотелось? Или… когда он заявил, что расстался с Соён не из-за её гадкой готовки? Он вскоре вышел из квартиры, оставив меня одного. На диване лежала брошенная на середине книга. Я скривился и убрал её подальше. Глянул на почти полную пачку сигарет, но лишь положил её снова на нижнюю полку, надеясь, что нескоро достану опять. А после, пользуясь моментом, ушёл в душ. Больше всего в ту секунду хотелось освежиться, смыть с себя застоявшиеся неприятные мысли, отпустить лишнее и взбодриться. И в ванной я вдруг подумал, что поздновато уже для походов в магазин. Был почти час ночи, а круглосуточных поблизости от моего дома никогда не было.

***

— Эй ты, — рявкнул Чонгук, пнув мой стул. Я аж дернулся, в испуге уставившись на него. Подумал, что всё, убивать пришел. — Ты вообще собираешься в реальность возвращаться? У тебя кот голодный. Дай ему пожрать хоть что-то. Я встал, оглядевшись. Мог бы и сам пачку с кормом открыть, раз уж видел, что пора, подумалось мне, но не стоило разводить спор. Хитер лежал возле пустой кормушки, не подавая голоса, только водя глазами. Я передёрнул плечами и достал сваренную днём кашу. Кот неловко поднялся на лапы, ожидая угощения. — Если будешь и дальше так выпадать, ни к чему хорошему это не приведёт. Ты всегда был такой? Раньше я не замечал, чтобы ты по полчаса в стенку пялился. — Где ты был? — перебил я его, доставая из шкафчика кружку. — А ты почему всё ещё не спишь? — вопросом на вопрос отозвался Чонгук. — Половина четвёртого ночи. Ждал меня всё это время, что ли? — Да. — Я задумчиво посмотрел на чайник. — Мне показалось, что этим вечером что-то изменилось. Сам не могу объяснить, что именно, почему я так решил. Но ждал. Где ты был? — Не изменилось ничего, — возразил парень. — Я был у одной знакомой, которая живёт неподалеку. Остальное тебя не касается. — Почему ты вернулся сюда? — Чтобы твой кот с голоду не сдох, пока ты будешь ждать чего-то невозможного. — Чего невозможного? — Не знаю, — с раздражением отмахнулся Чонгук. — Меня. — Ты говорил, что я тебе нужен, ты без меня никуда. А теперь говоришь, что это невозможно… дождаться. — Одно другому не мешает. — Чонгук посмотрел в чёрное окно, наматывая на палец тёмную прядь. — Просто… уходить — моя привилегия. А ты должен оставаться в реальности. — Жестоко, должен заметить. Скорей бы уже настал тот сказочный день, когда ты будешь принадлежать только одному человеку. Чонгук непонимающе посмотрел на меня, выпустив из пальцев прядь от удивления. Я налил в кружку кипятка и сел за стол, слабо улыбнувшись. Он был всё тот же. Мой неизменный белый демон. Пусть и белый, но всё же демон. Чонгук нахмурился, видимо, недовольный такой неуместной реакцией. Я только рассмеялся, опуская взгляд. Похоже было, что он уже не помнил давний разговор, оставшийся в моём сердце. — Юнги-и, — вдруг протянул парень, слегка склоняясь ко мне. Я вопросительно промычал. — А ты не хочешь ко мне на следующий концерт сходить? Вопрос оказался слишком неожиданным, я попытался запить его горячим чаем, но только обжег губы. Отставил кружку и прямо посмотрел врагу в лицо. Я не знал, что мне стоит ответить. Чего он ждал? Хотел моего согласия? Или просто забавлялся, в очередной раз загоняя в тупик? — Твои поклонницы меня ненавидят, — сказал я единственное, что казалось приличным поводом замять тему. — Не хотел бы встретиться с ними на таком близком расстоянии. — Не переживай. За сценой их не будет, ни одну не увидишь. Им в гримерке делать нечего. — А я-то там что буду делать? — Поддержишь меня, — подмигнул Чонгук. — Заодно с группой познакомишься. Парни давно уже интересуются, что это за таинственный парень меня захомутал. — Ясно, — вскинул руки я, откидываясь на спинку стула. — Должен буду сыграть в ещё одном спектакле твоей постановки. Маэстро, я уже устал от всего этого. — Приме не положено жаловаться, — покачал головой Чонгук. — Такова судьба. Играть свою роль и улыбаться зрителям. Никуда не деться. — А у меня всё же есть один вариант: я могу просто отказаться. Уйти с работы, выгнать тебя из квартиры и со спокойной совестью забыть всё это. Найду себе новый магазин, заведу нормальную семью, а тебя даже вспоминать не стану. Что думаешь? Как тебе такой вариант? — Нет, дорогой, — прошептал он с улыбкой, — подобных мне не забывают. Забываем мы. Забываем поздравить с днём рождения, забываем, что кому-то были должны, забываем имена, адреса и телефоны. Забываем быстро, легко и без всяких сожалений. А потом встречаем смутно знакомые взгляды в толпе, провожающие с непонятной тоской, полные воспоминаний взгляды. Хочешь себе такую же историю в копилку на полку? Я снова опустил взгляд. Тихое «нет» застряло где-то в груди, осталось при мне, но Чонгук и сам его почувствовал, без слов. И бросил через несколько долгих мгновений: — А это неизбежно. Ты сам сказал, что я буду всегда уходить. Хитер с трудом забрался ко мне на колени. Уселся, переминаясь с лапы на лапу, замер и уставился на Чонгука. Я чувствовал, как едва-едва заметно пробивается тихое рычание, совсем не слышное. Чонгук вздернул губу. Напряжение между ними, кажется, можно было потрогать руками. Оно трещало и искрилось, как в самый первый день знакомства. Но я уже принимал его спокойно. Я понимал причину такого поведения. Каждый раз Чонгук злился сам на себя, становился вспыльчивым и грубил всем вокруг... каждый раз, когда не сдерживался и проводил ночь с очередной ничего для него не значащей девчонкой. Это была лишь другая форма проявления знакомой мне обиды на себя самого. — Так что ты думаешь? Пойдёшь на следующий концерт? — Это обязательно? — Не обязательно, но парни хотят с тобой познакомиться. Да и я думаю, что тебе самому было бы интересно послушать наше выступление. Разве нет? — Я предпочитаю живым исполнениям студийные записи. Качество получше. — А как же эмоции и чувства? — А в запись ты чувства не вкладываешь? — спросил я, почесывая кота, пытаясь его так успокоить. Хитер начал урчать, но глаз с Чонгука не сводил. — Хорошие записи нравятся мне больше, чем задыхающееся блеяние под некачественный и слишком громкий звук, в котором не разобрать ни слов, ни мелодий. — Вот не надо. У нас отличный звук. Приходи — сам услышишь. — Я подумаю над твоим предложением, — протянул я без всякого энтузиазма. — Не то чтобы я сильно хотел на твой концерт. — Нет, ты не понял, — покачал головой Чонгук. Я догадался, что услышу дальше. — Отказ не принимается. Я всего лишь даю тебе выбрать дату. — И когда это я успел так тебе задолжать, что уже больше полугода живу как личный раб на поводке? Сомневаюсь, что случайно испорченный мною пиджак стоил таких баснословных денег. — Пиджак тут не при чём. — Чонгук встал, потянулся и зевнул. — Просто нужно не быть размазней, чтобы хоть что-то получать от окружающих в нашем мире. Плата вперёд и вежливые просьбы бесполезны. А когда ты научишься сам быть господином, тогда и перестанешь быть рабом для других. Он почесал меня за ухом — точно так, как я чесал кота, — и ушёл с кухни. Кинул галстук на диван, помечая территорию, и отправился в ванную. Точно, в этом мире он уже научился чувствовать себя и господином в отношениях, и хозяином в чужих квартирах, и богом в чужих жизнях. Как снег. Не спрашивал, ждут ли его. Просто падал сугробами под ноги, сбивал с пути пургой. Слишком уж снежным получался для меня этот март.

***

На абажуре лампы мне привиделся иней. Начало казаться, что город промёрз до самых костей, и тяжелые сугробы скоро погребут под собой судьбы его жителей. В огромной комнате было до неприятного мало тепла. Поёжившись от холода, я попытался было укрыться пледом, но Чонгук заворочался, пришлось замереть. В легких белого демона жила зима, поэтому каждый выдох обжигал кожу морозом. Я стискивал зубы, но терпел — не хотелось его будить. Затаившись, смотрел в высокий потолок и выжидал. — Не спится? — тихо спросил его голос, я позволил себе расслабить и опустить руку. Она легла на плечи Чонгука, мои пальцы тут же накрыла его ладонь. Странно, но ладонь казалась тёплой. Лежащий у меня на животе кот закряхтел во сне. — Уснешь с вами, — шёпотом ответил я. — Облепили со всех сторон. Не слишком-то удобно, если честно. Давно ты пришёл? — Почти час назад. Вы с Хитером мило спали, не хотел вам мешать. — Да, не хотел мешать, — пробубнил я ворчливо, — поэтому улёгся рядом и обвил всеми конечностями. Было б от тебя хотя бы тепло… Он усмехнулся и резким движением накинул плед на всех троих. Хитер снова вякнул, и наступила тишина. Я довольно прикрыл глаза, обнимая кота и не мешая Чонгуку устраиваться рядом. В тёмном мирке было уютно. Пахло уже хорошо знакомым мне парфюмом, внушающим ощущение покоя: кедром и, кажется, розой. Хотелось лежать так долго-долго и не вспоминать о внешнем, далеком, совершенно лишнем. — Кстати, минут двадцать назад начался апрель, — сказал Чонгук, нарушив эту почти волшебную тишину. Но я не расстроился, его голос даже вписывался. — Пошёл девятый месяц наших счастливых отношений. Не устал ещё? — Устал, — честно признался я. — Но от таких как ты не отвязаться, пока сами не решите уйти. Вернее, таким как я не удастся отвязаться. — Юнги, знаешь... — Он затих. Я так же чувствовал кожей каждое слово и каждый вздох. Ждал, пока он сам соберется с мыслями. — Иногда я жалею, что впутал тебя во всё это. — Хочешь попросить прощения? — с легким удивлением уточнил я. — Просто сказал. Ты мог бы отказаться, если бы хотел. Но… мы ведь оба понимаем, что ты был не слишком-то против. Я ведь знаю, что нравился тебе давно. Поэтому с тобой было просто договориться. Просто управлять. Ты и сам хотел мне угодить. Руки так и чесались, хотелось стиснуть пальцы на его шее. Да покрепче. Только всё равно же не хватило бы злости задушить. Я впервые увидел его на местном музыкальном фестивале. Тогда же и понял его натуру демона. Мы с группой выступали в самом начале, симпатии публики не снискали. А вот Чонгук… Чонгук уже тогда был популярен. Именно его ждало большинство зрителей, именно его хотели, его имя выкрикивали. Весь концерт был похож на долгую прелюдию перед желанным. Я тогда даже слушать не стал, сбежал, едва поймав на себе холодный взгляд. Холодный, но цепляющий. И посчастливилось же спустя время встретиться на работе с тем, кого я уже почти сумел выбросить из головы… — Расслабься, мышка. Ты мне тоже нравишься. С тобой я чувствую себя свободным. Не нужно ничего изображать, не нужно быть галантными и соблазнительным. Можно говорить и делать всё, чего хочется. — С чего ты взял? — Но притворство тебе давно бы надоело. Ты не дамочка, которая любит образ, что придумала сама, ты любишь меня настоящего. Резкого, грубого, но честного. Ты ведь любишь меня? — Приходится. Нужно любить тех, о ком заботишься. А то ты ведёшь себя, как ребёнок. Матери не звонишь совсем. Она волнуется. Даже рискнула сегодня позвонить мне. Представляешь, до чего ты довёл её? Извинялась, просила передать, что скучает. В гости нас звала. Она тебя настоящего искренне любит и ждёт. — Нет же, Юнги, я чувствую, что твоя любовь совсем другая, — сказал парень. Не поддался на попытку сменить тему. Я с досадой сжал пальцами плед. — Ну скажи. Правда? — Тебе настолько без неё плохо? Последовала долгая тишина, в которой его «О ком ты?» прозвучало ударом по нервам. Я-то подразумевал любовь. Но стало ясно, что Чонгук думает о женщине. О матери? О ком-то из любовниц? Тогда мне казалось, что он давно не встречается ни с кем. Не было никаких новых романов после расставания с Соён. Именно из-за этого, как мне думалось, ему не хватает чужой любви. Всего приятного, что она приносит. Обожание, поклонение, восхваление. Демону нужны жертвоприношения. — Когда пройдёт год, ты уйдёшь? — спросил Чонгук. Странно было слышать подобное. Мне-то казалось, что это я должен задавать такие вопросы. Уж хотя бы из-за того, что мы жили в моей квартире, и уходить нужно было ему. Это он ворвался в мою жизнь, наводя свои порядки. И только он мог в любой момент из неё исчезнуть, оставив лишь снег и пустоту. — А ты сам чего хочешь? — Я? — он ткнулся носом мне в шею, дыхание уже казалось почти тёплым. — Наверное, ты единственный человек в этом мире, с кем я мог бы остаться. Я не хочу, чтобы ты уходил. — Так сделай хоть что-нибудь для этого… Я почувствовал, как сжались его пальцы на ткани моей рубашки. В тот момент под пледом мне уже было душно. От страха, смущения и удивления собственной наглости. Наглости и искренности.

***

Метель закончилась неожиданно. Просто в какой-то момент я понял, что ветер больше не толкает из стороны в сторону, а крупные хлопья снега не летят в лицо, мирно порхают вокруг, медленно опускаясь на пока ещё свежие и почти белые сугробы. Снег становился всё реже и почти прекратился, когда я подходил к дому. Небо окончательно затянулось непроглядной чернотой. Стихли лишние звуки. Даже мороз слегка отпустил. И только глубокие сугробы напоминали о странностях погоды. Идя по темному коридору, я оглянулся на дверь соседней квартиры. Я не знал, кто там жил с тех пор, как Соён спешно уехала. Может быть, её друзья-художники, может, кто-то еще из знакомых, может, она успела продать квартиру новым хозяевам. Но шумели они всегда знатно, устраивая каждую ночь какие-то вечеринки. Из-за этого я привык ютиться на диване с Чонгуком, там слышно меньше. Пройдя в квартиру, я лениво стянул ботинки и прошёл в комнату, расстегивая на ходу пальто. Было тихо, горела всего пара ламп на стене. Чонгука дома не оказалось, как и всю последнюю неделю. Подходил к концу предпоследний день моего отпуска. И я думал, что, видимо, отдохнуть так и не успею. Пусть было только семь часов, но впереди ждало много дел. Включив негромко радио, я пошёл на кухню, где и понял, почему квартира кажется такой пустой. Осторожно сев на пол, коснулся похолодевшей ладонью мягкой шерсти. Почему-то я понял всё сразу, как тогда, с мамой. И знакомо защемило в сердце. Хитер ждал меня рядом со своим стулом, где обычно сидел, даже не смог уйти, как стараются делать коты перед смертью. Мы оба чувствовали приближение неизбежного, но всё равно это стало неожиданностью. И как же я жалел, что во всей сложившейся ситуации уделял ему мало внимания. В последнее время Хитер ходил за мной хвостиком, напрашиваясь на ласку, а я не замечал, как нужно ему тепло и немного больше любви, чем обычно. Не замечал за переживаниями о себе самом. Собраться с силами никак не получалось, но через несколько минут я всё же убрал пальцы с твердого тельца, медленно встал, потерянно оглядываясь. Была ещё возможность успеть в ветеринарную клинику до закрытия, так что я принял решение не затягивать, отнести тельце сразу, иначе это сделает только больнее. Уложив кота в переноску, осторожно пристроил рядом его любимую игрушку, укрыл одеяльцем из его корзинки и застегнул сумку. На душе было тревожно, но я снова стал собираться. Но улице кружил снежок. Приятная погода для последней прогулки с близким другом.

***

— Скажи-ка мне вот что... — Чонгук встал с дивана, медленно прошёлся по комнате и вдруг остановился, осторожно покачивая из стороны в сторону пустую бутылку на столике. — Ты тут из запоя не выходишь, что ли? Стоило мне отлучиться с небольшим туром, а ты уже снова в своём болоте погряз? — Не совсем, — честно признался я, скривившись. — Просто разок за выходные позволяю себе выпить вина. Мне нравится красное. Покупаю разные марки, пробую сравниваю, выбираю понравившиеся. — Я горько усмехнулся и закончил, не сводя взгляда с его спины: — Возможно, так и начинается алкоголизм. — Вполне может, — кивнул Чонгук, по горлышкам пересчитывая бутылки на столике. Я от души проклинал свою лень, из-за которой не вынес их на днях, когда подумывал это сделать. — Дешёвый алкоголь угробит тебя быстрее, чем любой смог. — Ну извини, что я всего лишь начинающий любитель, — процедил я, щурясь, — а не профессионал, который может позволить себе всё лучшее на деньги из родительского кошелька. — Чтоб ты знал, обиженка, я обеспечиваю себя сам. — Чонгук выглядел беззаботным. Хотелось дать ему по роже. Так поганить чужую жизнь и веселиться мог только настоящий демон. Но он продолжал мне улыбаться, а я только вяло следил за ним. Чонгук сделал радио погромче, снова уселся на диван и через какое-то время пододвинулся ближе. — Юнги, ты уже не ждешь? — Нет, — коротко ответил я, закрывая глаза и позволяя себе устроиться на его плече. Вечер проходил до чудовищного бесполезно, как и все в последнее время. Но всё же я чувствовал благодарность за то, что Чонгук и в этот раз поплелся следом. При нём я заставлял себя держаться из последних сил. — Сделай мне чай, пожалуйста, — протянул я, понимая, что ещё больше вина в себя влить просто не смогу. — Я? — удивился Чонгук, зашевелившись. — Ну не я же. С раздражением дернувшись, я отстранился, вжимаясь в спинку дивана и зевая. Время близилось к полуночи. Можно было просто завалиться спать, но я не хотел засыпать, не хотел отпускать реальность. Чонгук снова был рядом, а утром он мог исчезнуть, поэтому я не хотел утра. Вино помогло признать это себе самому, но пока не давало признаться ему. Когда Чонгук вернулся, я уже почти спал. Забрал кружку с горячим чаем и попытался выдавить из себя улыбку. — Прошло время, — тихо заговорил Чонгук, — а я всё еще думаю так же. Я не хочу, чтобы ты уходил. Поэтому решил, что, как ты и говорил, попробую что-нибудь для этого сделать. Может быть, попробуем начать с начала? Сморщив нос, я фыркнул, отставил полупустую кружку на столик и собирался что-то ответить, раздраженно вставая с дивана. Но, когда он потянул за брюки, надеясь остановить, с тихими матами свалился, заставив расхохотаться. Сквозь зубы процедил несколько слов, садясь и накрывая руками загудевшую голову. Кружилась так, что я не мог даже с уверенностью сказать, сижу ли я ещё или уже снова повалился. В висках с шумом пульсировала кровь, и ужасно жгло лоб. — Эй, покажись-ка, — включив свет в комнате и присев рядом со мной на корточки, приказал Чонгук, пытаясь убрать мои руки от головы. Я неохотно подчинился, позволил ему критично осмотреть мой лоб. — Просто ушиб, — буркнул парень, держа меня за подбородок. — Пошли. Таща меня под руки в сторону ванной, он уверял, что всё будет в порядке, что это всего лишь небольшой ушиб, что у меня даже синяка не останется. Я жмурился, держался за разбитый лоб, чувствуя, как пальцы постепенно становятся липкими от крови, и «отдакивался» от всех его фраз. Умывшись ледяной водой и продолжая держать мокрую и холодную руку на лбу, я услышал голос Чонгука над собой: — Неплохое начало выходных. Что дальше в планах? Разбитая коленка? Сломанная спина? Кома? — Попытка начать всё с начала, — шмыгнув носом, прохрипел я. — С тобой это выйдет похуже переломанных конечностей. Мне самому стало интересно, что же дальше… Задницей чувствовал, что ничего хорошего не произойдет в любом случае. А значит, можно было и рискнуть. Что я потеряю? Время? Зачем оно мне? Я всё равно не потрачу его ни на что полезное. А, продолжая упиваться в одиночестве, я рисковал окончательно себя добить. — Отличный план, — улыбнулся Чонгук, притягивая меня к себе и осторожно вытирая мокрое лицо полотенцем. — Уговорил, давай попробуем начать заново, если уж ты так просишь. И я лишь обреченно вздохнул, когда он пообещал заодно научить меня нормально играть на гитаре и петь. — Знаешь, Чонгук, я ведь понимаю, что сам налажал. Что не ты портишь мне жизнь, а только я сам, и только я могу всё исправить. Но... так хочется свалить вину. Я не такой, меня по-другому воспитывали. Меня учили быть хорошим мальчиком, не создавать неприятностей. — Хорошие мальчики и создают больше всего неприятностей, — прошептал Чонгук в ответ, легко целуя меня в лоб. — А сейчас, похоже, пора спать. Завтра королева понадобится королю выспавшейся и полной сил. Идем в спальню... Я лишь кивнул, послушно позволив увести себя в комнату. Чонгук положил на прикроватный столик очки, которые так и лежали на полу в гостиной с тех пор, как я упал. Дождался, пока я закончу возиться с переодеванием, убрал одежду. Задвинул шторы на огромном окне, чтобы утром не мешал солнечный свет. — Что-нибудь нужно? — спросил он, присев на край кровати и убирая пальцами пряди моих волос со лба. Я пытался разглядеть его в темноте. Готов поспорить, Чонгук улыбался в тот момент. Опять по-особенному. Нежно. — Останься, — закрывая глаза, ответил я слабо. В ту ночь я спал как убитый. Совершенно не запоминая сны. Даже не дождался, когда он вернется из ванной и уляжется, как я просил. Только вяло отругал себя за несдержанность. Еще один барьер пал. Раньше я не пускал Чонгука в спальню, это было личное место, теперь оставалось только смириться и делать вид, что всё по плану. А через несколько дней всё круто изменилось. Придя с работы, я лежал на диване прямо в пальто, впившись пальцами в подушку, слабо дышал и не считал секунды и минуты. Пора было заняться делами, чтобы забыться, но я лежал. На абажуре лампы, на столике, на книжных полках — везде мне мерещился колючий иней. Я даже не сразу узнал звонок в дверь. С трудом оторвал голову от подушки, глядя в окно. Звон повторился. Неохотно я поднялся, дошел до двери и открыл. Чонгук не решился пройти. Но долгая тишина сменилась так хорошо знакомым голосом: — Знаю, что без предупреждения… — Что-то случилось? — прямо спросил я, видя подавленность гостя. — Да, — ответил он, позволяя затянуть себя в квартиру. Парень выглядел совсем странно, я приготовился к худшему. Но оказался не готов. — Отец сегодня умер. Я сел на тумбочку у стены. Чонгук хмуро смотрел сверху вниз. — Так почему ты здесь? — Я боюсь возвращаться домой, — выпалил он. Наверное, впервые за всё долгое время знакомства он был так слаб и искренен. И так жалок. — Дурак, — вздохнул я, отворачиваясь. — Сейчас ты нужен матери больше, чем кто-либо ещё. А пришёл ко мне. — Я… — Дурак, — повторил я. — Но она любит тебя и такого. Так почему ты здесь, когда нужен ей? Он молча прикусил губу и отвернулся. Постоял какое-то время, глядя в дверь, а после саданул со злостью кулаком по стене и просто ушел. Я спрятал лицо в ладонях, пытаясь не потеряться в путанных мыслях. В этой ситуации мне делать было уже нечего. Наши притворные отношения в тот день закончились. И, пусть мы и не расставались, но оба, наверное, прекрасно понимали, что и всему искреннему, что между нами было, тоже пришел конец. Я умудрился одновременно и дольше всех удерживать Чонгука возле себя, но и в то же время потерять его быстрее всех прочих, с кем он сближался. Неприятная ирония. Именно так я стал в его списке особенным.

***

В последний день весны я снова пришел на концерт. В зале клуба была кромешная тьма, я почти не видел лиц людей рядом со мной, очень надеялся, что и они меня не видят. Даже сцена в тот момент… почти вся оставалась во тьме. Только яркий свет вокруг вокалиста. Переливающийся дым и только его голос. Ярко выделенный герой этого вечера, притягивающий взгляды красотой и отталкивающий своей вычурностью. Хотелось разбить чертов прожектор, что снова выбеливал испачканный для меня образ. Но я стоял. И с мазохистским наслаждением внимал каждому слову. По спине пробегал холодок, оставлявший волнующие мурашки, как бывало недавно от его дыхания. Я ждал последних слов песни. Я мысленно просил его, как всегда, прошептать эти строчки совсем тихо и опустить голову. Чтобы девушки в зале едва сдерживали слезы. Неизменная история из концерта в концерт, постоянно повторяющаяся реакция поклонниц. Для меня это стало чем-то сродни кругу Ада. Песня, шепот, тишина, слезы, аплодисменты. Шквал оваций любимому и прекрасному. И пусть с каждым концертом всё больше хотелось закрыть уши, не слышать этих восторгов, кричать им наперекор… но я не мог отказать себе, приходил снова и снова всё то время, что мы не были вместе. Подкармливал пустоту в своей душе, ждал особенного дня. Это он и был. Когда-то недавно умер прежний я. Тот, кто казался вечным, неизменным и бессмертным. С тех пор я понимал, что любой человек может переродиться. Может быть, отчасти мы схожи с фениксами? Заставляем себя подниматься, когда ломается всё, что хотелось беречь. Заставляем оживать, когда нет больше ничего, ради чего хотелось существовать. Отчаянные фениксы, способные отряхнуться от пепла и смога, снова встать на ноги. Стоя в тесном зале, я понимал, что оно пришло, время для новой жизни. Наблюдал за Чонгуком. И в какой-то момент мне показалось, что его глаза блестят от слез. Прикусив губу, он так и не смог шепнуть последнее слово. Я осторожно протискивался сквозь толпу. Этот день был особенным. Надтреснула маска актера, распался его нерушимый образ. Я пробрался совсем близко к сцене, когда остальные лампы и софиты стали понемногу всё ярче и ярче освещать зал. Зажав рот ладонью, Чонгук смотрел на меня. Я смог только мягко улыбнуться через силу. Передо мной уже был не образ, а человек. Глубокий вдох. Медленный выдох. Чонгук вернулся к работе. Улыбался широко и весело, будто совершенно не замечая собственных слёз. Это был особенный вечер — тогда для меня умер мой прежний белый демон. Оставалось только увидеть его перерождение в нечто новое. И я был благодарен демону за подаренную возможность переродиться и мне.