Californication

конечно же, Джеймс Макинрой не признался, что подсыпал руфи в мою водку с мартини. но выяснилось, что он канадец, приятели Вивьен в полиции обратились в иммиграционную службу, и его депортировали, отштрафовав на кругленькую сумму за просроченную визу. я мог выдохнуть спокойно и перестать опасаться преследования. я скучал по Борису. физически он был рядом, но отсутствовал. и я чувствовал это отсутствие, эмоциональную его блокаду, как боль, как зуд под кожей, или надоедливый сигнальный огонек на периферии зрения. он не прикасался ко мне. я ловил на себе его взгляды, полные тоски и вины, и игнорировал их, потому что не знал, как все исправить. правда повисла между нами, жестокая, больная, она была постоянным напоминанием. ночами я лежал без сна и задыхался от ужаса. вдруг он уйдет? вдруг я все проебал? у меня не было выбора тогда, в переулке, говорил я себе, это было мое решение, моя ответственность, и он никогда не должен был узнать об этом. но узнал. он знал и страдал из-за этого. и это не было моей виной, но не мешало мне осознавать неспособность отмотать время назад. чувствовать свое бессилие. - зря ты меня остановил. - сказал он мне через пару недель. - тебя бы посадили. - и я даже думать об этом не хотел. - он того не стоит. - хочу, чтобы он сдох. что я мог сказать. иногда, когда по ночам я просыпался в поту, сглатывая желчь и воспоминания, я тоже этого хотел. - Борис.. - ты этого не заслужил. уж ему ли не знать, что в закон бумеранга верили отчаявшиеся сломленные люди. в надежде, что отмщение неизбежно, и справедливость восторжествует, они игнорировали жестокую правду жизни. в мире не было правил, их нужно было придумать. чтобы потом нарушить. кажется, мне все же передалась часть его фатализма. редакция Теодора Декера, извращенная пессимистическая интерпретация. - никто не получает то, что заслуживает. - ответил я цинично. - мама не заслуживала умереть в музее. ты не заслуживал, чтобы твой отец тебя бил. - это моя вина. я знал, что он будет так думать. - не надо было уезжать из Вегаса. я потащил тебя в Калифорнию, думал, что смогу о тебе позаботиться. я думал - я? весь такой опытный, меня жизнь потрепала. будет еще трепать - я справлюсь, но ты.. ты не должен был проходить через это дерьмо! - он рубанул ладонью, потому что я все пытался его перебить. - нет! Поттер. Тео. послушай. я знал, какие вещи случаются с людьми. пострашнее терактов иногда. и я очень старался, чтобы с тобой, - он так и сказал - с тобой, не с нами, - они не произошли. а они все равно произошли! из-за меня! это как в Идиоте, понимаешь, ты делаешь, как лучше, изо всех сил надрываешься, а все становится только хуже! и хорошие вещи, хорошие поступки ведут к плохим! и я не знаю, как это исправить, Тео.. прости меня.. он плакал. я был сыт этим пиздецом по горло. - да ты издеваешься.. - я почти что рычал от негодования. - ты не Господь Бог, Борис! ясно? и меня не нужно от всего оберегать, ты, придурок! это было мое решение, не твое! - это не должно было.. - начал он упрямо, и я толкнул его в грудь, сильно, он стукнулся лопатками о стену, округлил глаза ошарашенно. - это? не можем даже сказать, что - это? минет, Борис. сто хрустящих американских долларов. переживу. и знаешь что? если бы опять нужно было выбирать? я бы сделал это снова. он вздрогнул, как подломился, и закрыл глаза. я приблизил губы к его уху и выдохнул свой самый большой страх, зная, что если не решусь сейчас, он разбухнет и придавит меня. - а теперь ты даже не прикасаешься ко мне. тебе противно, Борис? у меня почти подкосились ноги от облегчения, когда он поцеловал меня. коротко, не размыкая губ. как тогда, в Вегасе, перед такси. - nikogda. но ни моя бравада, ни мой праведный гнев, не отменяли того факта, что у меня была травма. я ненавидел это слово. оно не передавало и сотой доли той брезгливости, которая сворачивалась в животе каждый раз, как я вспоминал. забавно. с каким жаром я пытался убедить Бориса, что справляюсь, при том, что на деле был абсолютно дезориентирован. я смотрел на себя в зеркало и больше не знал, кого вижу. я всегда считал себя трусом, не то, что Борис. но выяснилось вдруг, что я способен на что-то, чего я раньше и представить не мог. в жизни всегда есть место открытию, были у меня, получается, скрытые таланты, думал я. ядовитые мысли, непознанные глубины. вот злоебучая херня, как говорил Борис. Борис это знал. поэтому он меня не трогал. а я никак не мог в себе разобраться, понять, чего я хочу больше: чтобы он сделал что-то, или наоборот - не делал ничего. Вивьен осторожно попыталась подсунуть мне психолога, но я был в ужасе от перспективы обсуждать это с кем-то. так что я ничего не предпринимал. лучше всего я умел пускать вещи на самотёк. но даже у самотёка был конец. - пошли посерфим. Борис обнаружился в мастерской. он отвлекся от блокнота со счетами и дернул бровью. я повторил: - пошли. давно не катались. Борис пожал плечами, махнул рукой в сторону подсобки. - я почистил твою доску. - он накинул на плечи рубашку, опустил жалюзи. - правда, сегодня нет волн. но погнали. вечерело. раскаленный за день песок остывал под нашими ногами, и мы брели по нему, как два бидуина. на нашем любимом полудиком пляже уже никого не было, и мы сбросили одежду, вошли в воду. доска была гладкой, скользкой под моими пальцами, и я лег на нее животом, поплыл за Борисом, загребая руками и ногами, как черепаха, наслаждаясь прохладной водой. был почти полный штиль, и сумерки уже начали окрашивать горизонт в прозрачный сине-фиолетовый цвет. мы отплыли немного и перевернулись на спины, глядя, как последние лучи пробиваются сквозь облака. мы качались и качались, и молчали, и чайки где-то высоко над нами кричали друг другу что-то на своем чаячьем языке.. я помнил глаза Бориса, когда он прижал нож к шее человека, и всего пара миллиметров отделяла холодное жало металла от горячей крови. он воткнул бы лезвие и провернул, он сделал бы это, я видел, я знал. из-за меня. темная сторона была у каждого. моя была покрыта бетонной крошкой, пахла гарью и паленым мясом. моя - была маленькой птичкой, завернутой в старую футболку, спрятанной под кроватью. люди смотрели на меня и думали, они знают, кто я. тихушник, ботаник, смазливое личико, неплохие мозги. они не знали меня так, как Борис. и, по правде сказать, никто не знал Бориса так, как я. сначала я думал - вот это да, мы встретили друг друга, нашли, ну разве не удивительно? но не мы нашлись, тьма внутри нас толкнула нас друг к другу. притянула и сплела, потому что мы были похожи. под скорлупой и налетом культурных слоев мы были одинаковыми. уютная темнота и одиночество означали безопасность, были для нас домом. Борис жил в мрачных местах, выживал, как ночное животное, свет означал уязвимость. Борис знал кое-что и передал мне - люди могут помочь, но могут и причинить боль, могут тебя уничтожить просто потому, что им захотелось. люди делают бомбы и изобрели тысячи способов для убийства, но мы больше не были детьми, детенышами, мы отрастили собственные зубы и клыки, тонкие острые лезвия на дне карманов. мир не был полон радуг и единорогов, и мы учились. плохие вещи происходят с хорошими людьми, и ни я, ни Борис ничего не могли с этим поделать. когда-то тьма внутри нас толкнула нас друг к другу, и мы сплелись в постели под ветхими простынями. мы укротили тьму, и она была на нашей стороне. я повернул голову, посмотрел на Бориса. ничто не длилось вечно. но он все еще был здесь, смотрел на меня. золотистая от закатного солнца, от загара кожа, теплые глаза, я окунулся в них, как в медовый сироп, и тепло согрело меня, свернулось в груди где-то под ребрами. я протянул к нему руку, и он ухватил меня за предплечье, подтягивая мою доску к своей. я сжал его пальцы и поцеловал наконец. держал его крепко и просунул язык ему в рот, закинул ногу ему на бедро, чтобы он не вздумал прекратить. но он не собирался прекращать, он притянул меня ближе и поцеловал в ответ, целовал до тех пор, пока воздух не закончился у нас в легких, и мы не начали задыхаться. - давай на берег, Борис.. - прошептал я. - давай. сейчас. казалось, он хотел что-то сказать, но остановил себя и кивнул. мы поплыли к берегу, быстро, будто кто-то гнался за нами, будто время утекало с каждой секундой, и что-то страшное должно было случиться, если мы не успеем. мы выбрались одновременно и набросились друг на друга, повалились на наши рубашки, брошенные на песке. пульсирующая жадная пустота разрасталась во мне, как раковая опухоль, это был голод, и голод был желанием, голод был зверем. и я сдался ему, позволил ему пожирать и обгладывать меня, нас, надеясь, что тогда колючий страх, стиснувший мое сердце, исчезнет, пожалуйста, пусть он просто исчезнет.. но Борис ничего не боялся. Борис терся о мой живот и оставлял мокрые поцелуи на моем горле, под челюстью, прижал языком яремную венку. я ошибся. это он был зверем, но я не боялся, его я никогда не боялся, и первобытное чувство, знание, что нужно делать, толкала его ко мне и меня к нему. он накрыл меня собой, ночь легла ему на плечи, как плащ. я застонал, когда его рука стащила с меня плавки, сжала мой член, и темнота поймала мой стон, спрятала и растворила, потому что темнота вокруг нас была тьмой внутри нас.. я дернулся, когда он опустился ниже, и он придержал меня за бедра, смотрел спокойно и твердо. - позволь мне. - он поцеловал меня в запястье. - не дай ему сломать тебя. его здесь нет. сердце колотилось, сердце было в ужасе, и я прикусил ребро ладони, замер, чувствуя его легкое теплое дыхание, а потом он взял меня в рот, и я содрогнулся, закрыл глаза, зажмурился, легкие горели.. о Господи, я не мог.. - Тео. я разлепил мокрые глаза, и мерцающие звезды вдруг оказались прямо надо мной, совсем не далекие, наоборот, близкие, как никогда, и я всхлипнул. - посмотри на меня. - Борис вытянул руку и положил ладонь мне на щеку, погладил по скуле, легонько надавил большим пальцем на подбородок. - тише, это я. это я. я смотрел, как он наклонился, поймал мой взгляд, удерживал его, когда провел языком влажную горячую линию по стволу, обхватил губами.. мир вокруг нас перестал существовать, схлопнулся в бездонной черноте его глаз, и на границе сознания промелькнуло - все верно, этому суждено было произойти, ведь до Большого Взрыва был только бесконечный мрак.. никакая наркота на свете не сравнилась бы с жаркой глубиной его рта, я был как под кайфом, кожу покалывало, все тело было напряжено, каждая мышца, ахуенно, лучше всего, что я когда-то испытывал. его голова между моих бедер, сведенные брови, я был словно в бреду, коснулся его лица кончиками пальцев, чувствуя, как он пропустил в горло мой член, вниз и сразу вверх, обвел головку горячим языком, прижал под уздечкой.. оргазм был, как контузия, вспенился внизу живота, пронзил от макушки до пальцев ног, я почти потерял сознание, распластался, как рыба, оглушенная динамитом. все нервные окончания будто взорвались, а потом медленно, как откатывающаяся волна, адреналин схлынул, и сразу навалилась усталость. подавляющая интенсивность того, что мы сделали, вмяла меня в песок, как в сотни раз усилившаяся гравитация, будто меня вышвырнуло на другую планету, чья беспощадная сила тяготения грозилась раздавить меня, сплющить в лепешку.. Борис приподнялся повыше, оперся о локоть, поцеловал меня во влажный соленый висок. невидимая, непостижимая сила бросила меня к нему, это она подняла мои руки, чтобы взять в ладони его лицо, прижать мой рот к его рту. мы поцеловались. глубоко, плотно, будто делали искусственное дыхание или передавали воздух под водой. солоно, на вкус, как моя сперма и океан. его взгляд был тяжелым, пьяным, когда он отстранился, и я притянул его обратно, неспособный отпустить его даже на секунду, но он никуда не собирался, он просунул руку под мой затылок и поцеловал снова. черт, Тео, пробормотал он мне в губы, и от звука моего имени на его языке, едва слышного, не более, чем дыхание, я снова заплакал, наверное, не знаю.. я не был уверен, но это было неважно. все было неважно. .. - ты веришь в судьбу? - в судьбу? в рок, фатум, кисмет? в удачу? - в то, что ничего не изменить. - да. и нет. не так, как вы, американцы. как твой отец. тебе фартит, пока фартит. казино выигрывает? да. и что с того? верю ли я в судьбу? а ты не веришь, что тебе предназначено было оказаться в Калифорнии, в Лос-Анджелесе, вечером на баскетбольной площадке? со мной. я верил. что ждало нас дальше? - я люблю тебя. - сказал я. и он взглянул на меня тепло, так, что в груди у меня защемило, огромное, разрывающее и исцеляющее меня чувство, гораздо больше, выше, чем я, удивительно, как оно там помещалось.. я был свободен. - долго же ты.. - он нагнулся ко мне, улыбнулся ласково. - я тебя тоже. Борис. мой безальтернативный курс, человек, который любил меня, и которого, само собой, уже четыре года, с первой нашей встречи, любил я. мы были свободны. я смотрел на него, а он смотрел на меня, и тысячи путей, как ковровые оскаровские дорожки, простирались перед нами. - что мы будем делать? он поцеловал меня, прижался лбом ко лбу, близко, крепко. - что-нибудь придумаем.

мы уже постучались на небеса, а ты и моря-то никогда не видел.. что, не знал, что на небесах никуда без этого? пойми, на небе только и разговоров, что о море. и о закате. стоишь на берегу и чувствуешь соленый запах ветра, что веет с моря. и веришь, что свободен ты, и жизнь лишь началась. и губы жжёт подруги поцелуй пропитанный слезой.. на небесах только и говорят, что о море. как оно бесконечно прекрасно, о закате, который они видели. о том, как солнце, погружаясь в волны, стало алым как кровь, и почувствовали, что море впитало энергию светила в себя. и солнце было укрощено, и огонь уже догорал в глубине.. на небе только и разговоров, что о море и о закате. там говорят, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром, как он тает в волнах. и еле видимый свет, словно от свечи, горит где-то в глубине. (с) Достучаться до небес