мизофобная рожа

у рожи сегодня сегодня процедуры для рожи. вкалывает что–то в свою рожу Роман стремится хорошо выглядеть, потому что обожает, когда на него смотрят. Я обожаю смотреть. Удивительным открытием оказывается, что такой позиции придерживаются не все. Это выясняется, когда однажды я возвращаюсь в клуб после работы. Занимаю столик и играюсь с перечницей в ожидании, пока мне сотворят что-нибудь съестное. В углу группа так называемых коллег оживленно обсуждают события дня. Марио — один из головорезов, что встретили меня в первый день, — чрезвычайно расслабленный, делится впечатлениями громче всех. Краем уха ловлю недостаточно восторженный отзыв и страшно поражаюсь. — Он закатил скандал из–за того, что пиджак оказался недостаточно красным. — заливает он. — Что было по–настоящему красным — так это его лицо. Он вещами швырялся, как пятилетний, серьезно, даже моя дочь так себя не ведет. Я думал, что все буйные — в палатах, ан нет, вот, сидит в кресле главы корпорации. Пространство вокруг меня искажается и пляшет разноцветными пятнами. Все гогочут. Картонное лицо Марио пухнет, наливаясь желчью по самые края. Оно плывет и сочится ядом, выталкивая из прорези для рта черные сгустки слов. У меня от этого звука начинают зудеть шрамы. И голова болит, как будто я бился лбом об стену часа два кряду. Снова привычное горьковатое чувство — я здесь один. Больше живых нет. — Мне кажется, для такой нервной работы нам недостаточно платят, ребята. — с тошнотворным хлюпом причмокивает оно. Когда, ненароком обернувшись, натыкается на меня пустыми глазницами, я улыбаюсь во все зубы. Никак не могу согласиться. По мне, так денег достаточно, чтобы не разевать рот почем зря. Официант приносит отличнейший стейк, горячий, только что с гриля. Кладет рядом блестящие приборы в белоснежной салфетке. Беру в руку нож. И режу мясо. Чавк! На шее Марио, разумеется. Хрящи крайне музыкально хрустят, когда лезвие пробивает трахею насквозь. Прокручиваю разок, чтобы не осталось ни одного целого сосуда, и выдергиваю. Теплая кровь хлещет мне на рубашку и лицо. Окружающие успевают отпрянуть, чтобы не задело. Не все. Один ретируется. Подтягивая Марио к себе за волосы, делаю вдоль шеи еще один разрез — длинный и глубокий. Со вскрытыми венами больше не побегает. Мёртвое тело глухо валится в собственную кровавую блевоту, туда же выбрасываю нож. Вернувшись к столу, умиротворенно вытираю лицо салфеткой и решаю поесть наверху. В дверях на меня натыкается другой сотрудник, тот самый, что сбежал докладывать. Уступаю ему дорогу. Я знаю, что Роман не станет сейчас заморачиваться — он занят, у него процедуры красоты. Прохожу в комнату и наблюдаю картину маслом: парикмахер порхает вокруг кресла, доводя волосы босса от прекрасного до идеального состояния. Именно в такой формулировке: если не сделает десяток комплиментов — не будет больше работать. Обычно все эти приплясывания занимают около трех часов. Я искренне недоумеваю, что можно делать так долго, ведь я со своими волосами справляюсь куда быстрее. — Пришлось убить Марио. — оповещаю я, но все и так уже в курсе. — Господи, сколько же там крови? — брезгливо восклицает отражение Романа в зеркале. — Ему не понравился ваш костюм. — предполагаю, что это достаточно весомый аргумент, и оказываюсь прав. — Скажи, чтобы поскорее убрали там весь этот ужас. — добавляет он, больше занятый проблемами собственной прически. — Уже. Оставляю тарелку на кофейном столике, и, не желая запачкать его резные деревянные ножки, поворачиваю в сторону ванной. Там методично смываю с себя кровь бесславно погибшего, но не память о нем. Оглядываю руки в поисках подходящего кусочка кожи и полосую предплечье. Сразу становится спокойно и легко. Потому что без этого чувство незавершенности нервирует меня, как язва, каждую секунду. Шрамы — это, конечно, определяющий момент. Я люблю их, как самую главную часть себя, как что–то важное, что ежедневно напоминает, зачем ты живешь. Что я чувствую, когда делаю это? Да ничего особенного. Обычный кайф. В короткое болезненное мгновение раскраивается кожа, расползаясь ручейками, что так приятно холодят, сбегая вниз. Порезы покрываются влажной пленкой и жутко чешутся, когда начинают заживать. Это стоит перетерпеть, потому что, если трогать, нарушится структура. А потом бордовые полосы постепенно теряют яркость и белеют, сохраняясь уже навсегда. Есть ли у меня мечта? Да, однозначно. Я надеюсь, что когда–нибудь на полотне из кожи не останется живого места. Однажды босс спросил, что я тогда буду делать, но толкового ответа не получил. Потому что я и сам не знаю. Что бывает, когда сбываются мечты? Как ведут себя люди? Как он будет вести себя, если наконец соберет все стремные штуки на всем белом свете? Возможно, я умру от счастья, завершив дело всей жизни. Или с горя, потому что место все же закончилось.

***

рожа нажрался на деловом обеде. пьяная рожа в бизнес не гожа Забытый боссом телефон вибрирует на столе, выдергивая меня из мыслей. На экране высвечивается имя, которое я недавно вносил в ежедневник. Я услужливо берусь его отнести, чтобы Роман не пропустил ничего важного. Захожу в ванную, где он торчит с самого возвращения, и протягиваю все еще дрожащую трубку. От воды клубится горячий пар. Обычно, когда ты взрослеешь, ты перестаешь «купаться» и начинаешь «мыться». Или, там, принимать ванну или душ. Босс эту часть жизни успешно пропускает: продолжает именно купаться, несмотря на то, что уже перешагнул порог двенадцати лет. И если люди редко тратят на это больше часа, то он растягивает процедуры на все три: включает музыку, плещется в пене, иногда зажигает свечи, и хрен знает, чем еще занимается. Домашний Роман такой же очаровательный, как и парадный. Не знаю даже, какой вариант мне больше по душе. Он прикладывается ухом к трубке и включает серьезный тон, а я усаживаюсь на крышку сортира и любуюсь. У него ноги, как у манекенщика, потому в эту ванную полностью не помещаются. Они покоятся на бортике, скрещенные, и оттого кажутся совсем длиннющими. Роман презрительно кривит губы в ответ собеседнику, который этого не увидит, а я пересаживаюсь позади него и берусь массировать плечи, свято веря, что они для того и торчат над водой, распаренные и красные. Мышцы расслабляются, и кожа ненадолго белеет, если посильнее надавить. — Я ужасно устал. — завершив звонок, сообщает он с жалобным вздохом. — Я знаю. — продолжаю мять с большим энтузиазмом. Он тянется к шампуню, но в моих руках бутылка оказывается быстрее. Босс прикрывает глаза и еле слышно соглашается, проглотив половину букв в слове. Я выдавливаю немного, и его шевелюра превращается в мыльную шапку. Разминаю затылок и виски, а Роман млеет. С полусонного лица пропадают все заботы. Он послушно опускает голову, позволяя смыть всю пену. Массаж неторопливо перетекает к шее и позвонкам на спине, и постепенно все пузырьки на поверхности воды лопаются, один за другим. Обзорчик, стоит отметить, становится что надо. Не каждый день перепадает увидеть босса, лишенного привычных тысяч слоев одежды. До этого — как бы ни разу не доводилось. Мне нравятся эти светлые волосы на груди, и как плавно проступают мышцы на бедрах. Но больше всего — что тело, не привыкшее к прикосновениям, отзывается на раз–два, даже от простого массажа. Физиологию не проведешь. То, что я причастен к этому, до того льстит, что начинает течь крыша. Роман похож на красивую картинку. В хорошем смысле — естественную и реальную, а не глянцевую с рекламных брошюр, от которых ломится почтовый ящик. Не то, что бы я много смыслил в этом или всерьез задумывался, существует ли что–то более привлекательное, чем выпотрошенный труп, но эстетически мне жутко повезло с начальством. И чем дольше я смотрю, тем теснее становится в собственных штанах. Что, в общем, неудивительно. Я же тоже человек, в конце–то концов. Меня корежит с этого, морально и физически, что сразу просыпается желание сделать что–нибудь отвратительное. Что–то такое мерзкое, что расколет это марево спокойствия и взбодрит, всполошит даже воздух. Откусить ему мочку уха. Засадить член в его рот так, чтобы поперхнулся. Подержать голову под водой и посчитать, сколько пузырьков всплывет на поверхность, прежде чем он перестанет двигаться. Не знаю. Хоть что–нибудь. Пока я мечусь между вариантами, желание действовать возрастает. Приглаживаю мокрые волосы босса назад, и он разлепляет глаза. Секунду смотрит будто сквозь меня и по привычке запускает пятерню в шевелюру, повторяя действие еще раз. Тогда я понимаю, что сеанс окончен, и наконец делаю выбор, самый удачный из всех. Я мигом перемахиваю через бортик и с всплеском приземляюсь на дно ванной, на корточки перед Романом. Вода из–за моего вторжения по всем законам физики хлещет через край и заливает пол. Не теряя драгоценного времени, целую босса в уже готовые вот–вот перекоситься губы. Пока тормозит, успеваю даже по–хозяйски пройтись языком в его рту. Когда я выпрыгиваю, так же быстро, чтобы не огрести ненароком, с меня течет водопадом. — Ну я пошел, жарко тут у вас. С чувством выполненного долга шлепаю к выходу, жалея, что снял ботинки. С уличной грязью бы еще круче вышло. Позади, кажется, разгорается апокалипсис. Прикрываю за собой дверь, лишая себя удовольствия полюбоваться ядерным грибом. Очень кстати оказывается один из запасных комплектов одежды, которые лежат в шкафу Романа на этот или похожие случаи. Решаю переодеться и разобраться со стояком в пустующем туалете на этаже. Спускаться вниз — пустая трата времени. А так одним ударом двух зайцев. Тем более, что проблема решается путем нехитрых манипуляций. Пока надрачиваю, думаю о том, как босс, выскочив из воды, свирепеет, раскидывает полотенца, шампуни, резиновых уточек и другие атрибуты своего кукольного домика. Как, наверное, матерится, горланя на всю комнату. Эх, так было бы здорово, если бы его рот занялся более полезным делом. И так удачно все складывается. Саундтрек у меня уже есть, вот и картинка подоспела. К слову, кончаю я крайне аккуратно — в руку — ни пятнышка нигде не оставив. Ну ладно, там, где оставил, стер.

***

В камине тихо потрескивают поленья. Согретая комната тонет в полумраке, пахнет праздничным ужином. На календаре — 26 ноября. Сегодня особенный день. За столом собралось все семейство: пара любящих супругов и их шестилетний ребенок. Отец, радуясь возможности провести вечер вместе, откупорил бутылку дорогущего красного вина. Мать по такому случаю надела своё лучшее платье и завила локоны. А сын подготовил открытки, изобразив всех троих разноцветными мелками. Взявшись за руки, они готовы благодарить господа за все прекрасное, что есть в их жизнях. Я, в свою очередь, готов благодарить их. Стою у зеркала, засучив рукав, и отмечаю. Раз — за папу, два — за маму, три — за сынишку. По руке вниз устремляются струйки крови. Не сразу замечаю, что глава семьи лежит лицом в тарелке. Вокруг уже растеклась красная лужа. Похоже, ему плевать на старания дорогой жены. Ей же потом в химчистку эту скатерть тащить. — Не злись, Венди. — успокаиваю я её, — Перебрал немного, с кем не бывает. Она, конечно, всё понимает. Не до обид сегодня. Я возвращаю мужчину в сидячее положение и засовываю вывалившийся из его рта язык обратно. Через секунду, передумав, щелкаю ножом и отрезаю его по корень — все равно не нужен. Далее занимаю своё место за столом и закрываю глаза, сцепив руки в молитвенном жесте. — Спасибо вашей семье за радушный прием и приятную компанию. Шикарный дом, и плазма — просто отпад. Я разрезаю тыквенный пирог и кладу кусок на тарелку мальчика — это его любимый. Но сегодня Томми не торопится: опустив голову, он даже не глядит в сторону десерта. Не хочется его больше смущать, потому делаю вид, что очень спешу. Опрокидываю в себя бокал за их здоровье, обтираю салфеткой нож и иду к выходу. — Отлично посидели, ребята! Обожаю день Благодарения. Язык главы семейства, который отправился со мной, я прижигаю, чтобы не кровил. Следующим утром, заглянув в местный фастфуд, заказываю большой молочный коктейль для себя и одну из этих ярких коробок, которые всегда так упорно выпрашивает у родителей детишки. К стандартному обеду и игрушке закидываю аккуратно упакованный в пленку подарок и поясняющую записку: «Злой язык, который говорил про вас гадости.» Отлавливаю коллегу неподалеку и вручаю с просьбой побыстрее отвезти Роману и передать, что от меня. В приподнятом настроении отпиваю из стакана и отправляюсь по своим делам. Не успевает пройти и получаса, как звонит телефон, и трубка разражается бессвязными воплями: — О господи, как отвратительно! Да как ты вообще додумался до такого? Охренеть, так мило. О, это что, игрушечка? Какие глазки! Боже, я уже лет десять не видел картошки фри. В голосе скользит радостная истерика. Искренняя и довольная, как если бы босс увидел, как кто–то упал и сломал ногу. Я улыбаюсь вместе с ним. Если после моих слов о том, что жизнь Романа — это детский праздник, могло сложиться впечатление, что это лишь метафора, то по этой ситуации видно, что это самая что ни на есть реальность. Увы, в реальности избалованные дети частенько ведут себя довольно паршиво. Теперь вместо того, чтобы раздавать указания, Роман психует и упивается жалостью к себе. Он разбивает вазу, за которую недавно был готов перегрызть глотку коллекционеру–конкуренту. Взамен сломанных вещей покупает новые, все время что–то меняет, будто надеется, что это как–то изменит его самого. Однажды, вернувшись домой, я обнаруживаю у себя в шкафу штук шесть новых рубашек. Чтобы показать, что оценил, выбираю самую симпатичную — полосатую, с маленьким крокодилом на груди, — и гордо напяливаю. Понятия не имею, как удалось угадать с размером, но подошло идеально. Видимо, покупать одежду только для себя ему наскучило. Роман путается в цифрах на бланках, забывает даты встреч, спит по двенадцать часов или мучается бессонницей. Улыбается посетителям клуба так натянуто, словно уголки губ прибиты гвоздями. Просто от нечего делать увольняет персонал: портной, раскрыв рот от удивления, роняет сантиметр, горничные плачут, повар в сердцах швыряет китель на пол. Нанимать новых приходится мне, потому что его резко все перестает волновать. Стараюсь делать все правильно, но это такая нудная трата времени. Я не подписывался. рожа просил разбудить утром. проспал. такую рожу скорчил. Даже если ты запомнишь каждую деталь — все равно будет мало. Угодить всё сложнее, потому что настроение Романа меняется по законам, неизвестным даже ему самому. Это как ходить по лезвию ножа. Трудно балансировать на грани между его приказами и тем, что приведет к очередной истерике. Никто не справляется и не задерживается рядом надолго. А я стараюсь ориентироваться не на его мнение о том, что нужно, а на то, что нужно действительно. Разница огромная. Вода в раковину течет бесконечно долго. — Эй, босс, — бормочу я, наблюдая, как он тянется к мылу в шестой раз, — уже чисто. Его руки затерты до невозможности. На костяшках лопается кожа, и трещины кровоточат. Неожиданно для себя подмечаю, что впервые в жизни вид увечий, даже таких жалких и незначительных, не радует, а нагоняет какое–то уныние. Роман якобы ничего не замечает и разворачивается вокруг своей оси. Меня уже тошнит от запаха мыла и этих перчаток. Ему вообще нельзя их носить. — Убирайся и не заходи сюда больше. — он озлобленно хлопает дверью прямо перед моим носом, как будто хуже меня никого нет. Внутри такое ощущение, что этой дверью прищемило все органы разом. Порой кажется, что единственный способ остановить это бесконечное мытье — это просто оторвать ему руки. Может, тогда босс хотя бы на время отвлечется и перестанет вариться в ворохе своих детских обид. И сможет отворачиваться, не беспокоясь, что со спины его что–то достанет. И наконец поймет, что за ним есть кому приглядывать. Что он важен и нужен сейчас. Здесь. Мне. Ведь пока ты живой — какой смысл закапывать себя в могилу, разрешите поинтересоваться? — Не трогай меня. — ядовито шипит он, сбивая мою руку со своего плеча. Босс, ты хотел быть маленьким капризным ребенком? Хотел быть уязвимым, растоптанным в хлам? Смотря на то, что от тебя осталось, поздравляю. Теперь ты разбит на сотни бесцветных кусков. Такой жалкий и слабый. Как и любая ценная вещь в этой жизни. Внешний мир любит ломать то, что красиво. Люди, вроде как, не любят идеалов. Конечно, Роман будет счастливее, когда ему станет лучше. Это единственное, чего я добиваюсь: чтобы он принимал то, что так пугает. Говорят, достаточно быть рядом, поддерживать и олицетворять собой безопасность. Так вот, это — брехня. На практике все иначе. Ты не рядом, ты пихаешь в спину, а от тебя ещё отбиваются ногами и руками, не давая вырвать из мнимой зоны комфорта. Довольно неприятная процедура. Но мне–то что. Ненависть — она ж не безгранична. Если придется силой тащить через ад, я готов. Пусть кричит от ужаса, но идет, даже если под ногами нет земли. На выходе обрадуется тому, что остался жив. А там уже смена приоритетов не за горами, новые привычки. И вуаля. Проблемы прошлого останутся позади и растворятся в памяти. Будто их и не было никогда. В конечном счете, у меня тоже есть туз в рукаве. Чтобы без проблем ходить по лезвию ножа, надо не бояться смотреть вниз или сорваться. Ну а я–то давно в курсе, что там внизу. На этом дне, я, можно сказать, свой в доску. — Дай ключи от сортира. Будь другом. Пальцы выстукивают чечетку по стойке администратора. Немного покопавшись, он с улыбкой выдает связку, и за отсутствие расспросов я добавляю ему пять баллов в несуществующем рейтинге внутри своей головы. Пока я ошиваюсь около бара, клуб тонет яркими огнями и гремит музыкой из колонок. Расслабленный вечер субботы, весь клуб переполнен гостями. Лысый мужик, чьего имени я не помню, выпятив самолюбие, угощает весь стол за свой счет. Другой отсыпает диджею, чтобы тот зарядил какое–то унылое дерьмо, и сотрясается в танце, как желе. Девушка, озабоченная больше своим макияжем, хватается за помаду, как только ее кавалер отвлекается. Еще одна виляет бедрами, как курица, заигрывает с официантом, которого не интересует ничего кроме выручки. А я, вообще–то, люблю куриц. У них славные лапки. И ведь все всё понимают. Ну и пустышки. Ноли. Нолики. Нолишки. До барной стойки доходит весть о том, что у босса опустел бокал, и ему тут же сотворяют новый мартини — из бутылки, которую откупорили в начале вечера специально для него. Сам Роман же драматично сидит в стороне от всего движения, уставившись в одну точку на столе. Он явно не разделяет всеобщего веселья, не реагирует, будто вокруг никого нет. Лишь методично уничтожает коктейли и снова обрабатывает руки, растирая ладони, как какой–то грустный енот–полоскун. Я перехватываю готовый напиток у бармена и спешу на помощь. — Может вам бутылку здесь оставить? — я водружаю коктейль перед ним и плюхаюсь рядом. — Не надо. А ты что, официантом заделался? — босс отпивает, бездумно глядя в сторону. — Это женские духи? — принюхавшись, спрашиваю, чтобы обратить на себя внимание. Роман тут же недовольно ощетинивается. — Трусы у тебя женские! — в этот раз голос срывается чересчур быстро. — Как вы узнали? — я заливаюсь смехом, глядя в его насупившееся лицо. Босс вдруг тянется к антисептику и льет его на руки. Я напрягаюсь и затихаю. На самом деле, мне нравятся его парфюм, а вот это — нет. Спрашиваю, что пошло не так, потому что и в самом деле не понимаю. — Все так. — А с руками? — Ничего. Меня в детстве роняли, ты же видишь. — отвечает он так мрачно, что я верю. Оливка плавно перекатывается в бокале. Понаблюдав за ее траекторией, понимаю, что негоже ему в собственном клубе страдать от одиночества, когда вокруг такой праздник. И решаю развеять тоску. Я подталкиваю его коленом и подсаживаюсь ближе. Не настроенный на диалог Роман отодвигается. Интересно, что же сейчас творится в этой больной голове. Чужая душа - потёмки. Я беззаботно продолжаю обтираться об его ногу своей, и босс, оглядевшись по сторонам, молчит уже героически и явно прикладывает усилия, чтобы не разораться. — Может сразу залезешь под стол и отсосешь мне тут?! — шипит он тихо, закипая от возмущения. — Это приказ? — радостно переспрашиваю я, живо представив, что сделал бы это с большим удовольствием. Я продолжаю, вопреки его попыткам отпихнуть или сделать вид, что меня нет. Не в этот раз. Роман нервничает, но наконец сосредотачивается на чем–то, кроме антисептика и страданий. По крайней мере, сейчас эти два постулата никак не связаны между собой. А наглаживать его бедра через ткань брюк оказывается довольно увлекательно. Даже просыпается спортивный интерес, вроде: как далеко я смогу зайти, прежде чем грянет гром? Ответ не заставляет себя ждать. Терпению босса приходит капут, когда я провожу рукой вдоль колена и совсем недвусмысленно задерживаю ладонь между ног. — Только, блять, попытайся. — Роман грозит шепотом, враждебно разделяя слова. Этот уморительный тон только сильнее подначивает. — Что, вот это? — мгновенно сжимаю пятерню на его члене. Босс чуть ли не подпрыгивает, напрягаясь, как лампа накаливания прямо перед тем, как взорваться. — Вот же ублюдок. — он так судорожно захлебывается, что меня распирает от смеха. Снова озирается, как будто ему не все равно, и вдруг резко меняет настроение, неловко оттягивая воротник рубашки: — Ну ладно, тут как–то жарковато. Будто, если он будет так мило говорить, то сразу задобрит, швырнет розовой пудры мне в глаза, и я тоже запляшу под его дудку, как все, кто не отличает фальшивого Романа от настоящего. На самом деле он зол, как черт. И улыбка эта — нервная и натянутая, рожа вот–вот треснет. До того забавный и яркий цирк, что я берусь подыграть. Интересно посмотреть, что будет дальше. Я немедленно соглашаюсь, опрокидываю в себя его бокал напоследок, и мы идем к выходу. Правда, не так далеко, как ему хотелось. Босс собирается завернуть в сторону, но не успевает, потому что я хватаю его за руку и рывком затаскиваю за собой в служебный туалет. По глазам бьет красный полумрак: освещение даже здесь под стать напыщенности клуба и его владельца. Хотя, сам Роман наверняка видел это место последний раз на проекте здания, когда оно еще только строилось. Может, лет пять назад. И ему уже тогда точно не понравилось. Он бы подумал, что никогда не зайдет в туалет, где справляют нужду его подчиненные, разнося по всему периметру свои простолюдинские микробы. Но пути господни неисповедимы. И вот он здесь. Закрываю дверь на ключ и оставляю его в скважине, чтобы никто больше не зашел и не вышел. Я оборачиваюсь, радушно улыбаясь и наблюдая за реакцией Романа. Чем ближе к осознанию того, что наверх никто не собирался, тем более разъяренным он выглядит. — Решил помочь вам отлить, босс. — я бессвязно пожимаю плечами. Если с таким стояком отливать, то только в потолок, будем честны. — Отлично. Где у нас запланировано следующее рандеву, Виктор, на городской свалке? — усиленно хмуря брови, он пытается кинуться и задавить меня авторитетом. Ростом, наверное, чем ж еще. Он высокий, мой босс. И так оживленно дергается, что на секунду кажется, что вот–вот замахнется кулаком. Но этого, к счастью, не происходит. Идея, откровенно говоря, не самая удачная. — Если захотите. — добродушно улыбаясь, поддерживаю я, — У меня есть на примете местечко. — Я в курсе, тоже там был. — продолжает спорить, — В твоей квартире. Он делает шаг назад и пятится, пока не упирается в блок раковины. Я тут как тут и непозволительно близко. Обвиваю руками его торс, почти любовно наступаю до тех пор, пока не зажимаю его между собой и несчастной раковиной. И это, в общем–то, довольно надежный капкан. Но Роман, как настоящая правильная жертва, не сдается до последнего. Я чувствую его зубы на своем плече и жутко удивляюсь. Предполагаю, сколько раз он вымоет после этого рот с мылом. Ставлю на семь. Раздражающее число. Он сильнее вгрызается в мышцы через ткань рубашки, пытаясь откусить кусок. Наверное, чтобы не страдать одному. Хотя я не особенно страдаю, мне есть с чем сравнить. Атакованное плечо расслабленно опускается, и я укладываю голову на его затылок: похоже на объятия. А босс, похоже, не разделяет моего мнения: челюсть сводит, и он расцепляет зубы, морщась от боли. Бедный, неподготовленный босс. Итак, я берусь разбирать эту шелуху из лоска. Честно говоря, настоящего Романа трудно распознать за всеми этими розовыми перьями и буквами брендов. Он сливается с ними в одно целое, но мне всегда больше нравилось делить, знаете ли. Это просто: босс здесь, как на блюдечке, паникует и талдычит про личное пространство. По–моему, все происходящее достаточно личное, а пространства у нас — пруд пруди. В этот раз в распоряжении имеются и горизонтальные поверхности, и свет. И я смогу обгладывать его лицо взглядом, сколько захочу. Воодушевляет. Пиджак, стянутый с Романа, как и ожидалось, тут же теряет харизму. Я расстегиваю пару его верхних пуговиц и лезу к шее, прикусываю кожу у сонной артерии, прощупывая губами пульс. Босс жалостливо ноет, его самообладание расходится по швам. Я веду языком выше, очерчивая подбородок влажной дугой, вверх по скуле, останавливаюсь за ухом. Щетина шершаво трется об гладкую щеку. Перемещаю руку на его плечо и слегка надавливаю, выговаривая над самым ухом: — Выпущу вас отсюда, если отсосёте мне. Просто чтобы его нервы искрились, как оголенные провода. Конечно, я несерьёзно, потому что уму непостижимо, чтобы сам Роман положил в свой чистый рот такую несусветную дрянь. Это не виски пятьсот-баксов-за-бутылку и не мясо норвежского лобстера. Роман — самый стерильный человек на свете. Мне даже иногда кажется, что он натягивает презерватив, даже если не собирается трахаться — просто на всякий случай. А потом каламбур выходит из–под контроля. Потому что Роман стекает вниз, и я чувствую чужие руки на своем ремне. Мой желудок–акробат делает сальто–мортале. Босс становится на колени, и меня как будто кипятком из адского котла обдает, прямо по голове. — Это, вообще–то, была шутка. — остолбенев от неожиданности, оповещаю я. — Смешная шутка. — клацает зубами Роман, злобно дергая пряжку. Петли на брюках жалобно трещат, отрываясь одна за другой. Минус пара брюк, но невелика потеря. Как говорится, цель оправдывает истерию. А я же не дурак отказываться. — Не женские. Пиздабол. — он находит время, чтобы удостовериться в своей правоте на счёт моего белья. — Ну извините. — строю грустную мину, хотя мне плевать с высокой колокольни. Потому что босс чуть ли не носом упирается мне в пах — и это пробивает спину мелким ознобом, как из дробовика двадцатого калибра. Где это видано. Роман измывается и дразнит мои физиологические потребности, хотя в этом нет никакой нужды. Мне вообще многого не надо, чтобы член от нетерпения стоял, как Эйфелева башня, а уж сейчас — и подавно. У босса, судя по медлительности, все идет как по маслу, пока я нервно и перевозбужденно сглатываю слюну. — Попробуй кончить мне в рот, и я вышвырну тебя в эту же секунду. — доносится снизу очень серьезно. — По рукам. Мне больше ничего здесь и не надо будет. — качаю головой, толком не веря в происходящее. Наверное, он имеет в виду, что вышвырнет с работы. Но мне уже не до этого. Потому что, когда он берет в рот, мне кажется, что я уже умер и попал в рай, а ангелы в белых простынях вокруг водят хороводы. И сам Иисус стоит на коленях с моим членом за щекой и отсасывает, как профессиональная шалава. Уж не знаю, сколько хуев босс успел понапихать в свою глотку за жизнь, но мне определенно везет с партнером. Черты окружающего пространства расплываются, я стараюсь не забывать о необходимости вдыхать. Это, возможно, единственный момент за все время, когда Роман молчит. Не огрызается, не кричит и не жалуется. Блаженная тишина, прерываемая мелодичными мокрыми звуками. И я рад: наконец этому рту нашлось достойное применение. Запускаю руку в волосы босса, как в лучших мечтаниях, — длина отлично подходит, чтобы схватить и направить в нужную сторону. Хоть по всему сортиру таскай, ничего он не сможет сделать. Провожу членом по губам, и без того раскрасневшимся, мешая смазку и слюну. Меня обдает и кроет ощущениями, как самоубийцу, сиганувшего с готэмского пирса — толщей воды. Довольно рычу и давлю на затылок Романа сильнее. Член выпирает за щеку, и этот вид отпечатывается в грязном фотоальбоме моей памяти. — Ты такой красивый! — я искренне восхищен. — Не тыкай мне. — приглушенно возмущается босс. Вибрация прямиком из его глотки проходит по каждой клетке моего тела. Он заглатывает глубже, а я вскидываю голову с низким хрипом. Говорят, чем меньше у тебя мозгов, тем больше удовольствия ты получаешь от секса. Я надеюсь, что это неправда, потому что тогда получается, что у меня совсем нет мозгов. Честно пытаюсь не спешить, но не получается. Двигаюсь быстрее, неаккуратно пытаясь насадиться до конца. В голове остаются только упоминания бога всуе, которые я и хриплю, до одури охуевший от удовольствия. Босс тут же бьет меня по голени: надо быть потише. В ответ я только давлюсь воздухом и зажимаю зубами кисть руки. Резкий красный свет ламп швыряет меня к самому краю вселенной, спазмом стягивает мышцы ног и все внутренности. Удовлетворение загоняет мозг в эндорфиновую кому. Сил держаться не остается. Ля финита. В самый последний момент я рывком оттаскиваю его лицо. Еще немного — и я бы лишился работы. С чем сравнить? Да ни с чем. Устал придумывать сравнения. Лучший в жизни отсос ни на что в принципе не похож. Я с интересом разглядываю руку, как будто вижу свою сперму впервые в жизни, и Роман смотрит также. Мечтательно предлагаю попробовать, раз уж такое дело. — Спасибо, не сегодня. — сдавленно раздается снизу. Тогда я вылизываю пальцы сам и подхватываю босса за одежду, радостно одаривая самым мерзким поцелуем в его жизни. С привкусом моей изощренной благодарности. Роман, вопреки этому, отвечает. Поднимать кого–то с колен оказывается необычно. Я привык к другому: когда люди просто устилают собою пол, сраженные прямо в сердце моим обаянием. Но тут совсем другая история. Босс выпрямляется и снова становится выше и важнее. Наверное, он чувствовал то же самое, когда брал меня на работу. О том, что будет подставляться под мои руки, прижатый к плите раковины задницей, он точно не думал. А именно это после и происходит. Роману приходится сесть, чтобы удержать равновесие. Без особого сопротивления он оказывается под нужным углом и упирается руками о мрамор — для собственного блага. Штаны ползут вниз вместе с бельем. Я обнимаю его поперек талии, прижимаясь ближе. Мне нравится вкус его плеч, и всхлипы, которые босс издает, когда я сжимаю зубы слишком сильно. Моя очередь медлить. Свободной рукой я провожу рукой по его члену, и крайняя плоть скользит вслед. Это красиво. То, как рефлекторно подрагивают колени и зажмуриваются веки. Как челка падает на глаза, когда он резко наклоняет голову. Как пальцы цепляются за мою одежду. Мне нравится видеть Романа настолько живым. Сжимаю ладонь крепче и двигаю в такт звукам, которые он пытается приглушить. Человеческое тело может доставлять невыносимую боль и равное по силе наслаждение. Этот факт, внезапно всплывший в голове, забавляет. Я проталкиваю две фаланги пальцев меж его ягодиц, и оглаживаю мышцы изнутри. Судя по всему, ощутимо, потому что босс захлебывается воздухом и хватается за края раковины. Узко и влажно, но я не тороплюсь. Подбадривая его какими–то простыми словами, двигаюсь медленно, пока не удается пропихнуть глубже и больше пальцев. Это приводит в восторг, потому что тело Романа идет со мной на все уступки. Он бесновато толкается навстречу, не зная точно, в какую сторону, как будто не ожидал всего этого. И стонет — громко, забыв напрочь о своих выдуманных манерах и я, кажется, даже различаю среди звуков свое имя. Но, скорее всего, только кажется. Мы двигаемся быстрее. Он выглядит таким беззащитным. Так стоически страдает, что я в очередной раз спрашиваю себя, откуда столько жертвенности, и где ей нашлось место в его ослепительной натуре. Я плавлюсь. Потому что она уже тронута грязью и пошлостью, уже измалевана, искусана моим ртом. Это примерно как наркотрип. Как заполнить комнату трупами. Как вдохнуть воздуха после того, как шею пережало асфиксией. Ломаный поцелуй достаётся плечу, я быстро веду по шее, мазнув языком за ухом. Тогда–то босс не выдерживает. Он распахивает глаза, их синева крадет мое лицо. Чернота зрачков поглощает все вокруг, и нас обоих, и больше не видно ничего. Спустя время, придя в себя, еле живой босс застегивает пуговицы. На полпути вдруг останавливается, и решает наконец разрыдаться. Мне интересно, хватит ли этих слез, чтобы наполнить стакан. Я задаю этот и еще миллион вопросов до тех пор, пока он не начинает смеяться. С опухшими от слез глазами это выглядит забавно: он пытается остановиться на чем–то одном, но не может. С пуговицами Роман потом заканчивает, жалуется на заляпанную одежду, но не очень искренне. А я демонстративно мою руки. Пусть видит, что мне не плевать, что я уважительно отношусь к его заскокам, и готов, как сейчас, пользоваться мылом хоть дважды. Впрочем, босс этого не оценивает, и, неловко пригладив свои волосы, торопится исчезнуть за дверью. Оставшись один, я долго вглядываюсь в зеркало. Наверное, он пошел принимать ванну с антисептиком. Подушки у Романа слишком мягкие, но я не жалуюсь. Я вообще не двигаюсь уже второй час. Только лежу и наблюдаю, как поднимается и опадает его грудная клетка в такт дыханию. Третирую взглядом родинки, хотя уже давно выучил их расположение. Осторожно касаюсь шрама на виске. Незаметный, совсем не похож на мои. — Я повесил в рамочку лицо предыдущего «лучшего ассасина». Теперь это напоминает мне о том, что только смерть сместит меня с этой должности. Это стало одной из констант, в которых уверяешься также, как в собственном имени. В жизни есть много вещей, которые наполняют её смыслом. Найти свое место — одно из таких. — Оставь себе. Меня всегда бесила его рожа. Но тебе лучше вернуть мне перчатки.

***

— Вот, и авиалы в легких на самом деле серые, а не синие, как рисуют в учебниках, и больше похожи на… — Альвиолы. — Роман снисходительно поправляет меня. — Что? А да, алевьолы. На самом деле, я прекрасно знаю, как это произносится. Я наблюдал, как с поверхности легких стираются рисунки, как они сереют и сразу становятся на ощупь, как вата. Им потребовалось каких–то пару дней, чтобы стать бесполезными. Роман задумчиво ковыряет в тарелке яичницу. — Не грустите, босс, а то цветочки на пиджаке завянут. Ради его искренней улыбки я и горы сверну, и шею кому–нибудь без труда. Джин-тоник — это джин из лампы и тоник, которым Роман протирает лицо. Ужасно горжусь этим открытием, как и тем, что наконец запомнил. Босс не реагирует, и я решаю пошутить еще раз. Он смотрит так, словно вообще не верит, что я тут стою. — Босс приказал больше не трогать его вещи. Старательно отделяя руки по локоть, я вежливо поясняю свои действия. Клиент визжит так, как будто это не интересно. Ну и поделом. Покормлю мясом грубияна его собаку. Хоть какая–то польза будет. Роман любуется выточенным носом своей мраморной копии. Они так похожи, что я, наверное, мог бы перепутать и обслюнявить каменный рот. Прячу руки в карманы и деловито раскачиваюсь с пяток на носки. — Что первое приходит в голову, когда видишь человека с пистолетом? Босс вопросительно приподнимает бровь. — Пуля. — я гогочу так, что не слышу собственных мыслей. До встречи с клиентом я коротаю время в забегаловке. Жую еще горячую двойную пепперони. Остренько. Я замечаю, что пиццу сегодня разрезали на восемь кусков, а не на шесть, как обычно. Потому тело я тоже разделю на восемь. Вдруг, это какой–то знак. В клубе снова многолюдно. Роман плавает в гуще гостей у сцены, обворожительно улыбаясь всем и никому. Неоновый свет софитов пляшет в такт музыке, ползет по стенам и бликует на короне моего босса. Жаль, ее не видит никто, кроме меня. Мы играем в русскую рулетку. Ну же. Стреляй. … Осечка, босс. Какая неприятность. Мой черед. Однажды я уже передал ему нож вместе с возможностью перерезать мне глотку. Я вкладывал в его руки пистолет, но он, кажется, понятия не имел, как возвести курок. Затянуть удавку не хватило сил. На спички с бензином поморщил нос. Даже молоток оказался слишком тяжелым. Крысиный яд — сахаром. Роман не воспользовался ничем. Только оставил шрам, который давно затянулся и так отличается от других. Наверное, стоит попробовать еще раз.