Другой

Первым пришло обоняние. Резкий, стерильный запах антисептика, впитывающий все прочие ароматы, смешанный с едва уловимым гудением высоковольтной электроники и запахом озонированного воздуха. Не пахло ни сыростью земляного пола крепости Геральда, ни сладковатой вонью чужих ран, ни дорогими ароматизаторами пентхауса Тоуна, пахнущими тоской и чужими деньгами. Это было Нигде. Идеальная, выхолощенная пустота. Сознание вернулось к Питеру с неприятной, обжигающей ясностью. Он сидел в анатомическом кресле, слишком удобном, слишком продуманном, напоминающем стоматологическое кресло или устройство для пыток нового поколения. Его руки, запястья и грудь были стянуты широкими браслетами из матового, холодного на ощупь металла. От них исходила слабая, почти неосязаемая вибрация, и с каждым импульсом он чувствовал, как его сила — та самая, яростная, животная энергия, что позволяла ему гнуть сталь и прыгать по крышам, — уходит в них, как вода в раскаленный песок. Он был пуст. Уязвим. Маски на нем не было. И это было самым унизительным. Он резко дернулся, проверяя узы. Браслеты мягко, но с абсолютной, неумолимой физикой парировали движение, не оставив ни сантиметра свободы. Холодная ярость, знакомая и надежная, как старый кинжал, тут же затопила его, смывая последние остатки дезориентации. Он окинул взглядом комнату. Ни решеток, ни зеркал одностороннего видения. Гладкие, монолитные стены приглушенного серого цвета, поглощавшие звук. Единственный источник света — большая, матовая панель на потолке, дававшая ровный, без теней, раздражающе нейтральный свет. Дверь — такая же гладкая, без ручки, замочной скважины или каких-либо швов. С легким шипящим звуком, словно змея, дверь бесшумно отъехала в сторону, впуская Сокола и Роуди. Они снова были без шлемов, в простой тактической форме. Сэм попытался предложить что-то вроде успокаивающей, обезоруживающей улыбки, но получилась лишь напряженная гримаса, вымученная и фальшивая. — Ну что, как самочувствие? — начал Роуди, останавливаясь в паре метров, скрестив руки на груди. Поза «я тут главный», но взгляд выдает усталость. Питер медленно, с преувеличенной театральностью, повернул к ним голову. Уголки его губ дрогнули в кривой, недоброй усмешке, обнажив сжатые зубы. — О, просто прекрасно. Прямо не могу нарадоваться. Уютненько, душевно. А интерьеры выбирал лично Старк? Чувствуется его фирменный стиль — безвкусный техно-минимализм, доведенный до абсурда. Или это новый тренд в Башне — «стерильный морг премиум-класса»? Для особо ценных гостей? — Мы не враги, парень, — сказал Сэм, игнорируя колкость, но его пальцы нервно постукивали по локтю. — Мы здесь, потому что хотим тебе помочь. Мы знаем, что тобой манипулируют. Вкладывают в голову чужие мысли. — Манипулируют? — Питер фыркнул, и в его глазах вспыхнули насмешливые огоньки. — Ах, какой трогательный эвфемизм. Нет, милый человек, мной не «манипулируют». Мной руководят. Целенаправленно и эффективно. В отличие от вас, стадо дрессированных бабуинов, бегущее на свист своего гениального пастуха-убийцы. Скажите, он и вас так же водит за нос? Или вы по своей, искренней, глупости прислуживаете тому, кто столкнул в пропасть ребенка, а теперь прикидывается огорченным отцом? — Хватит, — голос Роуди стал низким и жестким, как удар приклада. — Никто никого не сталкивал. Ты либо жертва, либо соучастник. Но нести этот бред мы тебе не позволим. — Бред? — Питер наклонился вперед, насколько позволяли браслеты, и его шепот стал ядовитым, звенящим, словно заточка. — А что же, по-вашему, является правдой, о храбрые защитники? Что я, внезапно, решил свести счеты с жизнью, изящно спрыгнув с высоты? Или, может, меня сдуло внезапным порывом шквального ветра, случайно долетевшим до меня через три небоскреба? Я весь во внимании. Поделитесь, какую же удобную, убаюкивающую сказку вы себе сочинили, чтобы спокойно спать по ночам, зная, что покрываете убийцу? В этот момент дверь снова бесшумно отъехала, впуская в стерильное пространство комнаты новую фигуру. На пороге стоял Тони Старк. Он выглядел так, будто его выжали досуха и оставили лишь оболочку — изможденное лицо, тени под глазами, похожие на синяки, резкие, глубокие складки у рта, говорящие о неделях бессонницы и молчаливого отчаяния. Но он держался с подчеркнутой, почти неестественной собранностью, словно собранный по частям механизм, готовый рассыпаться от одного неверного движения. Его взгляд, скользнув по сдерживающим браслетам, на мгновение замер на лице Питера. И в глазах Тони, прежде чем он успел надеть привычную маску, вспыхнула такая неприкрытая, почти физическая боль и — что было хуже — слабая, но живая искра надежды, что Питер услышит его. Тихое, окончательное шипение двери, смыкающейся за ним, прозвучало громче любого хлопка. — Наконец-то явился, убийца, — голос Питера был низким, густым, насыщенным ненавистью, выдержанной в дубовых бочках ярости. Он не кричал. Он целенаправленно, капля за каплей, изливал в него яд. — Что, совесть замучила? Пришел завершить начатое? Добить работу, как подобает настоящему мстителю? Или просто полюбоваться на свою ручную работу? — Он с отвращением кивнул на свои сковывающие браслеты. — На то, во что ты меня превратил? Из паука — в муху, барахтающуюся в паутине своего же палача. Поэтично, не находишь? Тони сделал медленный, глубокий вдох, его пальцы сжались в белые, напряженные кулаки, но он заставил их разжаться, распластать по швам. Жест дался ему заметным усилием. — Я никогда не поднимал на тебя руку, Питер. Никогда. Даже в самых дерьмовых наших стычках. Тишина в комнате, и до того звенящая, взорвалась. — ВРЁШЬ! — Питер рванулся с места, дергая наручники с такой бешеной силой, что мускулы на его шее и предплечьях налились кровью и вздулись буграми. Металл с тревожным скрипом застонал, подаваясь на микрон, но выдержал. — Я ВИДЕЛ СВОИМИ ГЛАЗАМИ! Я ЧУВСТВОВАЛ КАЖДЫМ НЕРВОМ! Твоя рука, твоя проклятая, железная рука в этой алой, позорной перчатке... она толкнула меня в спину! Не предупредила, не оттолкнула в бою — подло, исподтишка, ТОЛКНУЛА! Я ПАДАЛ, ТОНИ! Я помню КАЖДЫЙ миг этого падения! Каждый встречный ветер! И я видел, как ты стоял на краю и смотрел на меня сверху! Я видел твое лицо! Не маску — твое ЛИЦО! Голос Тони срывался, сипя и пробиваясь через ком отчаяния, вставший в горле. Он тоже почти кричал, отчаянно вбивая в него эту истину, как гвоздь в бетонную стену. — Я не успел бы, Питер! Очнись! Включи тот гениальный мозг, который я всегда в тебе ценил! ПРОАНАЛИЗИРУЙ! С того мгновения, как мы потеряли сигнал твоего костюма, до места, где... где я тебя потом нашёл, прошло меньше минуты! МЕНЬШЕ ЧЕРТОВОЙ МИНУТЫ! Физически, математически, логически — я не мог бы там оказаться, чтобы столкнуть тебя! Это НЕВОЗМОЖНО! Даже для меня! На лице Питера, искаженном гримасой ненависти, на мгновение промелькнуло смятение. Словно каменная стена его уверенности дала тончайшую, но заметную трещину. В его глазах на долю секунды мелькнула тень сомнения, растерянности. Но ярость, годами ковавшаяся в жестоком мире, тут же, с рычанием, залатала ее, как организм зарубцовывает рану. — Ты нашёл способ! — выкрикнул он, но в его голосе уже слышались нотки отчаяния, слабости, которую он сам ненавидел. — Ты всегда находишь способ! Ты — Железный Человек! У тебя есть чертов портал, или замедлитель времени, или еще какая-нибудь игрушка из твоего арсенала гения! Ты предал меня, как все в итоге предают слабаков! Ты испугался, что я стану сильнее тебя! Что твой бойкий пай-мальчик перерастет своего создателя! — Он не предавал тебя, Питер. Он чуть не сгорел за штурвалом, пытаясь тебя спасти. Голос Брюса Бэннера, ровный, уставший и невероятно спокойный, раздался из невидимых динамиков, нарушая напряженную тишину. Стена напротив Питера мгновенно превратилась в гигантский интерактивный дисплей. На нем зажглись не просто абстрактные графики, а конкретные, неопровержимые данные. — То, что ты пережил, было реально, — продолжал Брюс, и на экране выделился отрезок временной шкалы, помеченный алым. — Боль, страх, ощущение падения и предательства... твой мозг обработал их как абсолютно подлинные. Мы не пытаемся обесценить твою боль. Но её причина была искусственной, словно вирус, встроенный в код. Экран разделился. Слева — данные телеметрии костюма Железного Человека с отметкой «Stark, A.». Правая половина замигала кадрами, запечатлевшими Тони в тот роковой промежуток. — Вот запись с внутренних камер моего костюма, — тихо сказал Тони, не отводя взгляда от Питера. — С момента потери твоего сигнала и до момента, когда я нашел тебя... я был в своем «Кондо» на 87-м этаже Башни. Я не просто «не успел бы» — я был в тридцати километрах и семи минутах лета на сверхзвуке от тебя. Вот временные метки. Вот данные GPS. Взгляни. Питер уставился на экран. Он видел Тони в своей мастерской, он видел его панические попытки восстановить связь, он видел, как тот в отчаянии бьет кулаком по столу. И все это — в те самые секунды, когда он, Питер, «видел» его перед собой на той проклятой башне. Брюс продолжил, и на экране появилась сложная молекулярная формула и схема нейронных связей. — Мы проанализировали образцы, собранные на месте твоего «падения». Остатки аэрозоля. Сложный коктейль: высокоселективный галлюциноген, нацеленный конкретно на миндалевидное тело — центр страха и доверия, в сочетании с электромагнитными наночастицами, способными временно подавлять префронтальную кору, ответственную за критическое мышление. Квентин Бек — не фокусник. Он инженер иллюзий. Он не просто показывает картинки. Он переписывает реальность на уровне сенсорного восприятия и памяти. Он мог заставить тебя увидеть, почувствовать и запомнить что угодно. И кого угодно. Даже того, кого ты любил и кому доверял больше всего. Тони, не отрывая взгляда от Питера, сделал шаг ближе, и теперь его лицо было видно, как на ладони — каждую морщину, каждую черту истощения и горя. — Он направил на тебя оружие, против которого у тебя не было защиты, паучок, — его голос дрогнул. — Твоё же доверие ко мне. Он знал, что единственный человек, чьё мнимое предательство сломает тебя по-настоящему, выжжет всё доброе и светлое, — это я. И он использовал это. Он не просто стер тебя, Питер. Он стер нас. Наше сотрудничество. Наши годы. И построил на пепелище нового человека. Себастьяна. Идеальное, ядовитое орудие. Орудие мести, призванное разорвать меня изнутри, заставив уничтожить то, что осталось от тебя, в твоём же лице. Питер затих. Его дыхание, ранее частое и прерывистое, выравнивалось, становясь глубже и тише. Он перестал дергать наручники, его сжатые кулаки медленно разжались, обнажая ладони, испачканные кровью от впившихся в кожу ногтей. Его взгляд, еще несколько секунд назад полный ненависти и огня, теперь был устремлен внутрь себя, в тот хаос, что бушевал за его глазами. Он смотрел на экран, на неумолимые, холодные цифры и временные метки, выстроенные в безупречную логическую цепь, которая рушила фундамент его новой реальности. Он видел перед собой лицо Старка — не гордого и холодного убийцы, а измученного, поседевшего за одну ночь человека, в глазах которого читалась не вина предателя, а горечь чудовищной, несправедливой потери. Ярость, бывшая его панцирем и мечом все эти недели, отступала, как вода после шторма, обнажая оголенное, растерзанное, беззащитное дно его сознания. И на смену ей, медленно, неумолимо и с леденящей душу ясностью, поднимался новый, куда более страшный враг — всепоглощающий ужас от осознания, что его боль, его ненависть, вся его новая жизнь, были сфабрикованы в лаборатории. И что он, сам того не ведая, стал марионеткой в руках того, кто по-настоящему хотел его сломать.