Другой

Воздух в командном центре Башни Мстителей был густым и тяжёлым, как перед летней грозой. Его запах — едковатый озон от голографических проекций, вперемешку с ароматом дорогого кофе и холодного металла — был прописан тревогой. Она висела незримым туманом, давя на плечи и заставляя звучать каждый щелчок интерфейса слишком громко, слишком резко. В сердцевине этого напряжения, на гигантских голографических экранах, в навязчивом циклическом повторе плясали силуэты одного и того же кошмара. Тёмная фигура в темном костюме, чьи движения были выхолощены от привычной балетной грации Паука, превратившись в резкие, рваные, почти механические импульсы чистой, нефильтрованной агрессии. Рядом, как ядовитый близнец, мерцала запись с камеры школьного двора: бледное, отчуждённое маской ледяного спокойствия лицо Себастьяна Тоуна и неестественно, до отвратительного угла, вывернутая рука нападавшего. Тихий хруст костей был заглушён криком, но от этого видеоряд становился лишь ужаснее. Тони Старк стоял, вцепившись пальцами в матовую сталь консоли так, что его костяшки побелели, а под ногтями проступила краска. Он не отрывал взгляда от экрана, но видел не самозванца, не монстра. Он видел призрак. Призрак озорного мальчика с тёплыми, как спелый каштан, глазами, который сейчас смотрел на него с экрана сузившимися щелями хищника, готовящегося к прыжку. Где-то там, под слоем чужой ярости, был Питер. И эта мысль жгла его изнутри раскалённым шлаком. — Шаблоны не просто не совпадают, — голос Брюса Бэннера, доносящийся из удалённой лаборатории через динамики, звучал устало, но собранно, как у хирурга перед сложной операцией. На одном из вспомогательных экранов ожили схемы, поплыли графики биомеханики, подсвечивая аномалии кровавым алым. — Это... чужой почерк, Тони. Ни старый Питер, ни даже измученный вернувшийся «Паук» так не двигался. Каждое движение здесь рассчитано на максимальный урон, на тотальное подавление, а не на нейтрализацию. Это почерк опытного, закалённого в боях бойца. Того, кто привык не обезвреживать, а убивать. Или, что в данном случае не лучше, — калечить. Сэм Уилсон, скрестив на груди руки, мрачно кивнул в сторону записи из школы, его обычно доброжелательное лицо было искажено гримасой отторжения. — Импульсивная агрессия? Возможно. Но посмотрите на этот болевой. Это не слепая ярость. Это хладнокровный, точечный, почти клинический выверт. Он знал, куда и с какой силой бить, чтобы вызвать максимальное повреждение с минимальным усилием. Он... обучен этому. — Контроль, — из динамиков донёсся ровный, обтесанный, как речной камень, голос Наташи Романофф. — Его водят. Но не дергают за ниточки, как марионетку. Это тоньше. Ему вживили инстинкты. Переписали рефлексы. Сделали из него оружие, которое искренне верит, что действует по своей воле. — Мы не можем идти на него, как на обычную угрозу, — заключил Брюс, и на центральном экране закрутилась сложная молекулярная формула, напоминающая ядовитую спираль ДНК. — На основе биологических образцов — частиц кожи, микроскопических следов крови с мест стычек — я синтезировал седативный коктейль. Задача — не просто обездвижить. Его метаболизм яростно сопротивляется любому внешнему воздействию, будто его иммунная система настроена на отторжение помощи. Препарат должен временно... «перезапустить» систему. Сбить настройки. Возможно, вытеснить те посторонние психоактивные агенты, которые Бек, не сомневаюсь, использовал для усиления контроля и закрепления агрессии. Тони резко, почти яростно, оторвал руку от консоли, развернулся. Его лицо было жёсткой, высеченной из гранита маской, но под ней бушевала вулканическая буря из вины, гнева и отчаянной, щемящей надежды. — Я иду с вами. Точка. — Нет. — Роуди шагнул вперёд, его плечи напряглись, а голос приобрёл стальные, не допускающие возражений нотки. Он стал между Тони и экраном. — Ты остаёшься здесь. Он ненавидит тебя, Тони. Ты — его спусковой крючок. Его больное место. Твоё появление сейчас — и он либо сорвётся в такое побоище, что мы не удержим, не навредив ему, либо просто сбежит. И мы потеряем последний шанс добраться до того, что от него осталось. Сначала — усмирить и обезопасить. Потом... потом будем вытаскивать. Тони замер. Его челюсть напряглась так, что казалось, вот-вот хрустнут зубы. Он понимал. Разумом он понимал каждый безупречный довод. Но мысль остаться здесь, в этой стерильной, безопасной башне, пока его мальчика, пусть искажённого, пусть яростного, будут ловить как бешеного зверя на улицах их города, была пыткой. Он сглотнул ком, вставший в горле, и молча, сдавленно кивнул. Его взгляд, тяжёлый и потухший, снова прилип к экрану, где тёмный Паук снова и снова, в бесконечном повторе, наносил свой сокрушительный, чужой удар.

***

Ночь в Нью-Йорке была его стихией. Но не так, как раньше. Раньше он парил, чувствуя каждый поток воздуха, каждую вибрацию города. Теперь он рубил ночь, как тесаком. Его прыжки были короче, жёстче, приземления — тяжёлыми, оставляющими вмятины на вентиляционных решётках. «Слишком шумно. Слишком много огней. Слабость. Все они... Ждут, чтобы унюхать страх.» — мысли метались, как пойманные мухи, путаясь между холодной яростью воина и обрывками чего-то чужого, мягкого, что он когда-то называл «собой». Он выследил их по запаху страха и дешёвого табака. Группа торгашей смертью в грязном переулке. Его паучье чутьё, всегда предупреждавшее об опасности, теперь молчало или, что было хуже, подсказывало лишь одно: «Угроза. Устранить.» Он не стал спускаться на паутине. Он рухнул с крыши в самую их середину, как метеор. Первый удар — сокрушающий, в колено. Хруст, вопль. Второй — ребром ладони в горло. Хрип. Он не шутил. Не произносил ни слова. Только двигался, безжалостный и эффективный, готовясь нанести следующий удар, который уже не просто обездвижит. И тут с неба, с оглушительным рёвом репульсоров, на него обрушился «Вармашина». Не атакуя, а создавая оглушающий звуковой и световой барьер. Питер отшатнулся, на мгновение ослеплённый. С другой стороны, бесшумно, как тень, приземлился Сокол. — Эй, пацан! Пора закругляться! — крикнул Сэм. Ярость, знакомая, пьянящая, затопила его. Он ринулся вперёд, но они не приняли бой. Роуди дал залп в сторону, отрезая ему путь, и взлетел. Сэм отскочил, маневрируя с раздражающей ловкостью. Они не дрались. Они дразнили. Провоцировали. Заманивали. И он, ведомый слепым гневом, шёл на крючок, как акула на кровь. Они отступали, увлекая его за собой через лабиринт крыш, всё дальше от глаз, от шума, на пустынную, заброшенную крышу над старым складским районом.

***

Он влетел на площадку, как ураган, его дыхание было хриплым, грудная клетка пылала адреналином и яростью. Это было идеальное место для засады — огромная, плоская крыша над заброшенным фабричным цехом где-то в районе Астории. По периметру громоздились ржавые вентиляционные короба, словно скелеты доисторических зверей, а под ногами хрустел гравий, смешанный с осколками битого стекла. Далекие огни Манхэттена были похожи на насмешливый, недосягаемый мираж. Они стояли там, двое, ожидая его. Без шлемов. Их лица, освещенные мерцающим неоном вывески через улицу, были серьезны, но без тени ненависти. Это спокойствие, эта уверенность бесили его больше любых угроз. — Хватит бегать, — прошипел он, и его голос, искаженный модулятором, звучал как скрежет камней по стеклу. — Мы и не бежим, — парировал Роуди, его голос был усталым, но твердым. — В отличие от тебя. Уже который квартал. Присаживайся, давай поговорим, как цивилизованные люди. — Я давно не человек, — последовал ядовитый ответ. — Люди слабы. Они носят маски из вежливости, а под ними — трусость и предательство. Как вы. Сэм, плавно опустившись рядом, попытался подобрать другой ключ. — Эй, парень. Мы знаем, что тобой манипулируют. Бек вбил тебе в голову черт знает что. Давай не будем играть в его игру. Сними маску. Давай посмотрим друг на друга по-честному. — Вы хотите посмотреть на его лицо? — Питер издал короткий, сухой звук, похожий на смех. — Он мёртв. Вы его похоронили. Я — то, что выросло на его могиле. И я здесь не для разговоров. На этот раз они не отступали. Роуди пошёл в лобовую, его броня с глухим лязгом принимала на себя яростные удары. Каждый удар, который должен был ломать кости, отдавался в суставах Питера тупой болью, но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей потребности крушить, ломать, заставить эти спокойные лица исказиться страхом. — Перестань, пацан! — рявкнул Роуди, блокируя удар в голову. — Мы не твои враги! — Враги, друзья... — Питер, извиваясь, поймал его руку и с дикой силой попытался вывернуть ее, применив тот же болевой, что и в школе. Броня с скрипом выдержала. — Слова. Пустые звуки. Есть сила. И есть те, кто ей противостоит. Сэм атаковал с воздуха, его крылья с гулким шумом разрезали пространство, отвлекая, запутывая. Это был изматывающий танец, и Питер был его разъярённым, неистовым центром. Он метался между ними, как зверь в клетке, и его ярость лишь распалялась от их слаженности. Именно в этот момент, когда всё его существо было сконцентрировано на двух угрозах, его паучье чутьё, так долго молчавшее или подавленное, вдруг взвыло оглушительной, разрывающей сознание сиреной. ОПАСНОСТЬ! НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ! СЗАДИ! Он рванулся в сторону, но было поздно. Из тени массивного вентиляционного короба, того самого, куда они его и заманили, вышел Брюс Бэннер. В его руке был не пистолет, а небольшой, почти игрушечный цилиндрический ингалятор. Его лицо под слабым светом было печальным, но невероятно решительным. — Прости, Питер, — тихо, но четко сказал Брюс. — Пора просыпаться. Облако мелкодисперсного газа, невидимое в темноте, вырвалось из устройства и окутало его плотным туманом. Он попытался задержать дыхание, но адреналин и ярость заставляли легкие жадно хватать воздух. Он вдохнул — глубоко, с присвистом. Сначала — ничего. Лишь горьковатый привкус на языке. Затем — странная, нарастающая тяжесть в конечностях, будто к ногам и рукам приковали свинцовые гири. Его сверхбыстрый метаболизм взбунтовался, пытаясь сжечь чужеродное вещество, но оно, как кислота, проникало всюду. Мускулы свело мучительной судорогой. Мир поплыл перед глазами, неоновая вывеска расплылась в цветное пятно. Ярость, бывшая его щитом и топливом, стала угасать, сменяясь нарастающей, животной паникой. Он почувствовал себя пойманным в ловушку в собственном теле, которое внезапно перестало ему подчиняться. — Н-нет... — хрипло, уже почти беззвучно, вырвалось у него. Это был не протест, а ужас. Он сделал последний, отчаянный бросок к краю крыши, к свободе, к знакомым пропастям между небоскребами. Но его ноги, будто ватные, подкосились, не слушаясь. Он тяжело, как мешок с камнями, рухнул сначала на колени, а затем на бок, ударившись плечом о гравий. Белые, невидящие линзы маски уставились в грязное, задымленное звездное небо, которое медленно плыло и расплывалось, как акварель под дождем. Огни города погасли, звуки — гул машин, далекие сирены — стали глухими, отдаленными, будто доносящимися со дна глубокой шахты. Последнее, что он успел осознать, прежде чем тьма поглотила его, — три силуэта, вставшие над ним в торжественном и скорбном молчании. Не враги. И не друзья. Палачи. Или спасители. Его захваченное, отравленное сознание уже не могло провести грань. Тишина повисла над крышей, нарушаемая лишь прерывистым, тяжелым дыханием Сэма, глухим гулом остывающих генераторов Роуди и тихим вздохом Брюса. Тень была поймана.