Позовите, пожалуйста, Солнце

      Реборн просыпается от противного писка аппарата жизненного обеспечения, своего громкого бешеного сердцебиения, которое ощущается где-то в глотке, и удушающей боли в районе груди и лёгких, словно он только что вынырнул из воды и попытался избавиться от давления внутри. Сначала мужчина почти искренне испугался, да и, что скрывать, страх ледяными пальцами впился в грудь и не желал отпускать даже после того, как он сделал парочку пробных вздохов и словно заново научился дышать. Ощущения отвратительные и непередаваемые — даже сравнимы с той болью, которая скручивает твои кости и выворачивает тело наизнанку, и он испытал её, будучи Аркобалено.       Последним, что он помнил, был хруст собственного черепа, липкая горячая кровь, лужицей скопившаяся под затылком, и жгучая боль в животе — кажется, именно туда прилетела вторая шальная пуля, пущенная каким-то психом, затаившим на него и всю Вонголу в целом обиду и выследившим до самого торгового центра. В любой другой ситуации Реборн бы спокойно увернулся, позволил другим отвлечь больного и пристрелил бы наглеца к чертям собачьим, но… С ним был его — точнее, их с Цунаёши — сын, смышлёный тёмноволосый мальчишка, которого Реборн любил всем сердцем. Посмотрите на этого грозного киллера: он прикрыл своим собственным телом рёбенка! О таком впору писать в тех чёрно-белых газетах, пахнущих типографией, которые читают только безработные.       Реборн с трудом моргаёт сухими глазами, чувствуя омерзительное жжение, и поворачивает голову чуть влево, прислоняясь горячей щекой к холодной ткани подушки и цепляясь глазами за нежный и тёплый водянистый взгляд. Женщина, мерно и спокойно читающая какую-то детскую японскую книжку с очаровательной обложкой со всякими зверушками, и «Тридцать три несчастья чёрного кота» спешно падает на пол, раскрываясь на тринадцатой странице — он успевает прочитать только то, что маленький чёрный кот был ужасно невезучим и каждый второй старался сжить его со свету. Нана Савада — это имя Реборн помнил так же хорошо, как и своё — удивлённо вскакивает, прижимая ладони ко рту, и всхлипывает.       Реборн чувствует себя тем самым чёрным дворовым котом из книжки.        — Данте-кун! Ками-сама, спасибо тебе за него, ты сохранил ему жизнь, — рыдала женщина, осторожно обнимая его, и её солёные слезы капали прямо на лицо Реборна, и мужчина, выглядывая сына в палате — его же только что позвала Нана? Но вокруг было абсолютно пусто, словно. Реборн поднял руку и тут же замер на месте, разглядывая тонкое бледное запястье, где можно было увидеть бегущую голубую сеть вен и белые-белые ладошки. Ему повезло, что горло у него пересохло, потому что бывший Аркобалено точно закричал бы. — Цу-кун! Цунаёши! Зовите сюда моего мальчика, скорее! Он должен увидеть сына!       Реборн прерывисто выдыхает, чувствуя в сердце необъяснимую боль и тревогу, и сминает края белоснежного одеяла в ослабевших влажных ладонях, которые старательно пытается сжать в кулаки.       Что ж… Приятно познакомиться, теперь он — Данте Савада, ему десять с половиной лет, и он приемный сын Савады Цунаеши и… самого себя.       Кто-нибудь, напишите про него сопливую книгу в жанре «драма» и ебучее «фэнтези».

***

      Он смотрит в зеркало и впервые замечает, как мальчик пытался походить на него. Волосы у Данте были черного смольного цвета, как и у самого Реборна, но вот прической он словно бы пошел в Саваду — на голове у него был вечный беспорядок, как бы нянечки не пытались прилизать этот взрыв, и кудрявые пряди беспорядочно торчали в разные стороны. Вот только крутились неумелые завитки. Цвет глаз у мальчика был до одури красивым — янтарные, ближе к радужки плавно переходящие к красному оттенку, словно медовый бассейн. Данте словно действительно был их ребёнком, совмещая самые красивые черты отцов — даже тёмную россыпь родинок Реборна на запястьях и лопатках и родимое пятно в форме собачьей лапы Цуны, только находилось оно не на груди, а на «загривке», почти невидимое из-за чёрных волос. И это было даже прекрасно, ведь как приятно было взглянуть на мальчика, прижимая к себе любимого человека,       Сейчас же… Реборну хотелось избавиться от такого дикого сходства — похожие черты лица душили, царапали грудную клетку изнутри.        — Данте, — раздаётся мягкий чуть хрипловатый голос после трёх легких постукиваний костяшками по двери, и в комнату входит Савада — в домашней растянутой футболке (в его, Реборна, безвкусной футболке, которую Цуна сам ему и купил!), растрёпанный не менее его самого и с тёмными кругами под опухшими красными глазами. Цунаёши пытается ещё что-то сказать, но вместо слова у него выходит какой-то задушенный хрип, и он с трудом сглатывает слюну, пытаясь хоть как-то избавиться от боли в горле…       Потому что всю ночь рвал глотку, крича что-то в подушку. Реборн это всё слышал, потому что и сам заснуть не мог до пяти утра точно (попробуй уснуть после такого блядского дерьма), потом он просто… отключился.        — Цуна? — тут же вскидывается Реборн, отрывая взгляд от зеркала, оборачивается буквально за несколько секунд до стука Савады в дверь, и выжидательно смотрит на мнущегося Десятого.       Мужчина замирает на месте и чуть жмурится, словно от болезненно пощёчины, и Реборн понимает, что сглупил — Данте всегда звал Цуну папой, как и его самого — отцом. Наверняка, он чувствовал себя бы точно так же, назови его сын по имени после того, как долго звал отцом, но… Мог ли он называть Саваду отцом? Вы, должно быть, смеётесь? После того, как тот неумело признался ему в любви, истекая кровью к чертям собачьим и думая о том, что не выживет, после того; как они бегали друг от друга, словно испуганные школьники; как они решились заглянуть друг другу в глаза только тогда, когда их жизни были на волоске от смерти? После всего того, что они пережили в этом Аду, гордо носящем кровавое название «мафия»?       Это всё просто отвратительная шутка. Лучше бы было ему самому сдохнуть там, на горячем асфальте около людного торгового центра, истекая кровью, чем сейчас мучить и себя, и Цуну, который мало того, что потерял его самого, так ещё и Данте. Его сын — он умер, в то время как сам киллер занял его тело. И Реборн как никогда мечтал поменяться местами со своим ребёнком.        — Ты знаешь, папа, он… — Цуна сглатывает горький комок, вставший в глотке, и старательно сдерживает слёзы, поджимая бледные губы. — Он уехал. На миссию.        — Он умер? — слишком резко спрашивает он, заламывая пальцы, и даже удивляется тому, насколько легко это «умер» вылетело из его уст. На самом деле, Реборн надеялся на то, что это произошло, как в тех идиотских книгах про переселение душ. Он сейчас в теле Данте, сам малыш в его, но…       Цунаёши болезненно вздрагивает и почти затравленно отводит взгляд, и у Реборна всё внутри обрывается. Он думал, что задушил в Цуне эти привычки и жесты ещё до окончания школы, но до конца это искоренить он не смог. Савада смотрел так только тогда, когда дело было просто отвратительно.        — Ты выжил, Данте. Реборн хотел бы, чтобы ты жил вместо него, — твёрдо, не отвечая на его вопрос, шепчет Десятый, но Реборн всё сразу понимает: чёрт возьми, на что он ещё надеялся? На то, что он в детском мультфильме, где обязательно будет хороший конец? Но… больше всего сердце скреблось от вида Цуны, который был в этом так уверен — что его сын живой, стоит сейчас прямо перед ним, но… Это всего лишь Реборн. Какое, блядь, разочарование! — Я так люблю его, представляешь? — не выдерживает Цуна и гладит по чёрным волосам, так похожим на его, Реборна, собственные. — Он сейчас там, — мужчина криво улыбается, стирая слёзы с щёк, и кивает головой куда-то вверх.       Реборн честно старается не поддаваться скребущейся в груди зудящей боли, но детское тело берёт над ним верх, и мужчина в теле мальчика плачет — кажется, впервые за лет тридцать так точно — и, шмыгая, утыкается мокрым носом в ключицу и тут же со злостью проводит ладонью по щекам, размазывая слёзы по лицу, и думает, что лучше бы всё-таки он окончательно умер и не мучал ни себя, ни Цуну и остальных.       Сердце болезненно щемит.