Бог и господин

      Это был потрясный вечер. Вся компания из колледжа: Алан, Мэтью, Дэвид и Дин завалились в местный бар. Кто-то предлагал снять девочек, но потом все решили нагрузиться по самое не могу, чем с успехом и занялись. Дин заказал двойной бурбон, благо он знал, что здесь можно переночевать и пьяным за руль не сел бы никогда. Внимание его привлекла мулатка и вечер получал вполне приличное продолжение. Совершенно естественно, что вскоре он оказался в отдельной комнате без штанов, а под утро засыпал блаженно-расслабленный. — Мэтт, ты что делаешь? — Алан заплетающимся языком пытался выяснить, зачем это ему потребовались штаны Дина. — П-подожди! Я знаю одно место… — Мэтт, это чужая машина… — Брось, Дин не заявит.       На сером асфальте быстро расплывались пятна крови. Покорёженный велосипед лежал в кустах, но подросток был ещё жив. Компания быстро трезвела. — Мэтт, вызывай скорую. Мэтт! — Цыц, — он уже протрезвел, — сесть захотел?! Я вот лично нет! — Мэтт! Ты что? — Видишь пузыри на губах? Он не жилец, а я из-за него в тюрьму не собираюсь. — Мэтт, но… — В машину, быстро.       Он наклонился к парню. — Ничего личного… — послышался хруст сворачиваемой шеи. Чёрная импала тронулась с места. — А теперь я расскажу вам одну сказочку, и надеюсь, вы её подтвердите в полиции, иначе мы можем получить смертный приговор.       Дин проснулся, сладко потянулся, оставил денег и отправился вниз. Друзья поприветствовали его. — Чудная ночь, — он широко улыбнулся, а через два часа его привели в участок. — Где вы были вчера ночью в половине четвёртого? — В баре «У Джона». — Возможно, а кто это может подтвердить? — Мэтт, Алан, Дэвид и Иоланда. — Возможно. Ждите здесь.       Следователь вернулся через два часа. — Мистер Винчестер, вы арестованы по обвинению в нетрезвом вождении, наезде на человека, предумышленном убийстве и попытке скрыться с места происшествия. — Не может быть, — прошептал Дин, — просто не может быть. — Адвоката. Я требую адвоката.       Дин до последнего надеялся, что стоит очнуться, прийти в себя, и всё исчезнет, развеется, как дурной сон: и массивная дверь с окошечком в камере предварительного заключения, и допросы, и ворох бумаг, который ему принесли для ознакомления, и сама страшная маячившая перед ним перспектива сесть надолго, и даже хуже, попасть на принудительные работы и потерять всякие права, равняющие его с обычными людьми. От радужных надежд на хорошее место работы после колледжа не осталось теперь и следа: кому он будет нужен с тюремным сроком за плечами, сломанный, раздавленный, привыкший только к тяжелому труду и ругани?       Но досудебные разбирательства шли полным ходом, затем начался процесс, и страшная машина, затянувшая Дина в свои недра, никак не желала его отпускать. День за днем он видел одно и то же: серые грубо оштукатуренные стены, вонь от нужника в углу, сокамерников, которых часто меняли, новые бумаги, уговоры все признать и раскаяться, будто он и так недостаточно наговорил, и никаких шансов на выход отсюда. Тогда ему стало казаться, что надо просто терпеливо ждать, и все разъяснится само собой, тем более, что именно в этом уверяли его следователи и назначенный государством адвокат, лысый маленький человечек, так заваленный делами, что ему было явно не до очередного пьяного мальчишки, решившего полихачить. Оставалось ждать судного дня, и Дин верил, что тогда все решится, а судья, прочитав все, сжалится, и... Нет, не отпустит, конечно, но хотя бы назначит штраф и пару лет условно. Ему верилось, что так и будет, ведь так часто бывало, когда он слышал раньше в новостях про мажоров, которые сбивали на мостовой простых людей.       Тем страшней оказался приговор: десять лет исправительных работ с поражением в правах и многотысячный штраф. Ему стало так плохо, что, кажется, земля ушла из-под ног. Он покачнулся, упал, его начало мутить, точно перебрал накануне дрянного пива, хотя это было не так, конечно, да и кто бы ему позволил в тюрьме? Охранник посмотрел на него равнодушно: наверное, видеть показные обмороки и истерики других обвиненных было ему не впервой, и он принял Дина за избалованного богатого мальчишку. — Что, не повезло? — только и спросил он, заставляя Дина подняться и уводя его куда-то прочь.       Кругом было душно и шумно от треска камер и человеческого гомона. Дина затолкнули в фургон и снова куда-то повезли; правда, он ничего не видел кругом, потому что взахлеб рыдал. Потом был распределительный центр и новое заключение. Ему предстояло отработать на положении гражданина, лишенного всех прав, следующие годы. Кажется, что дурного в работе? Дин боялся не труда, а всех слухов, которые ходили о рабах, и ему еще предстояло убедиться, насколько они правдивы. А если бы скорое будущее открылось перед ним во всей красе, он и вовсе бы пожалел, что не покончил с собой прямо там, в тесной камере, перерезав вены куском оторванной с пола плитки или любым другим способом. Те, кто проходил отработку, не имели никаких прав, включая право жаловаться, отказываться от работы, подавать в суд на тех, кто обходится с ними жестоко. Обычно их бросали на самые тяжелые и низкооплачиваемые виды работ, туда, где государство не могло отыскать других работников. Как правило, за такой дешевой рабочей силой никто не следил, и случаи смерти или тяжелых болезней были так же естественны, как жара летом или морозы зимой. К тому же, запрещалось связываться с родственниками и друзьями, но этому Дин втайне был даже рад, не желая, чтоб его увидели настолько униженным и жалким, в этой грязной робе, которая болталась у него на плечах, подстриженный налысо, с навечно затаившимся в глазах страхом. Центр распределения был полон таких же бедолаг; на самом деле, настоящих, закоренелых преступников среди них было мало, и большинство скоро осваивалось, держась увереннее и перенимая тюремные привычки, но только не Дин. Он совсем замкнулся в себе и весть о том, что его наконец собираются отправить на какую-то ферму на другом конце страны, вызвала у него даже облегчение. Ведь ферма частная, а значит, рабочих там будет не так уж много, да и работа может найтись полегче. Потом, Дин верил, что с человеком — владельцем фермы можно будет договориться, и тот отнесется к нему человечнее. И к тому же, он верил, что поданная апелляция возымеет силу, и его оправдают, или хотя бы немного сократят срок...       Разочарование пришло не сразу, но быстро. Как только он успел утомиться настолько, что бросил тачку, куда грузил мусор и срубленные ветки деревьев, и хотел забраться в тень и поспать. — Я тебя, кажется, не отдыхать нанимал.       Дин открыл глаза. Слов он не расслышал: от усталости в голове помутилось, а в ушах шумело. Он поднял голову и увидел крепкую фигуру хозяина фермы, Сэма. — Пожалуйста! — Дин протянул к нему руки. — Я немного посижу. Я очень устал, сэр, правда. — Ты сюда что, на курорт приехал? — Сэр! Я не преступник, честно! Меня несправедливо обвинили и скоро, может, отпустят. Я отказался от показаний потом...       Особого ответа этот жест у Сэма не вызвал. Он смерил его презрительным взглядом, насколько смог, и выдохнул. Внутри медленно копилась злость, горячий комок спутавшихся чувств, все сильнее раздражая его. Все они так говорят, и каждый, если верить, не виноват. Что толку с ним спорить об этом? Есть постановление суда и есть приказ об его передаче на службу Сэму. Он должен исполнять его. Точка. Всё. Никаких жалобных стонов. Жалобы со стороны нового раба раздражали еще сильнее, чем его смазливое личико. Так и хотелось хлестнуть посильнее, чтобы увидеть страх и непонимание. И обиду. Милый. Он не собирался отыгрываться или вымещать злость, но научить, как следует себя вести — определенно. Сэм оглядел его. Стройная фигура, несмелое, но умное лицо и манеры явно выдавали мальчика не из низов общества, и тем приятнее было тыкать его лицом в собственные слабости. Сэм терпеть таких не мог: сколько раз такие задирали перед ним нос, и смотреть не хотели в его сторону или презрительно отказывали. — Я для тебя господин. А ты — мой раб. Ясно выражаюсь? Тот уже не пытался спорить, жалко моргнул пару раз, кивнул, повесив голову, и замер, уставив взгляд в пол. — Ты же просто убийца, — процедил Сэм. — Ты никто, и все.       Сперва Дину казалось, что это просто нелепица, игра. Он ждал, упорно ждал, когда все разрешится, когда закончатся все проволочки и обнаружат наконец, что он невиновен; он убеждал себя, что все дело в медлительности суда, и его вызволят из кошмара, куда он оказался брошен. Но этого не происходило.       А ещё он очень верил, что тот, кто получил власть над ним, не станет измываться и окажется нормальным человеком, с которым можно договориться. Ведь с каждым можно договориться, верил Дин. Но это оказалось не так — или приходилось поверить в ненависть с первого взгляда. Что бы он ни делал, только ещё сильнее раздражал Сэма. Правда, обычно тот бывал равнодушен. Чаще просто уезжал надолго, оставляя его наедине с управляющим и парой его друзей. Вот тех на самом деле стоило бояться. Жаль, Дин это понял не сразу. Он вообще не был готов к чужой подлости и жестокости, а ещё к тому, что другие будут причинять ему боль просто из удовольствия сделать это. В первый раз, когда его привели сюда, в темный гараж, где пахло остатками хлама и немного соляркой и бензином, он недоуменно осмотрелся, не понимая, зачем он тут. Удивлённо обернулся к Джеку, управляющему. Того искренне забавляло недоумение этого мальчика. Он кивнул ему: — Что? — П-простите, я… — Вот видишь, у тебя в руках матрас. Кидай его на пол, куда понравится, там и будешь спать. Хлама тут многовато, надо разгрестись — займёшься, когда будет время. Если будет, — он фыркнул. — Н-но…       Его уже не слушали. Хотя он искренне надеялся спать в доме. Почему не там? Дом был большим, двухэтажным, с парой пустых комнат для гостей, которых тут почти не бывало (не считая дружков Джека), с несколькими кладовыми, если бы им так уж жалко было выделить ему целую спальню…       Времени не было. Едва добравшись до этого гаража вечером, он устало падал сюда, прикрывался одеялом, старым и грязным, и засыпал, несмотря на холод или духоту. Работу ему поручали самую грязную и тяжёлую. Позади дома был не просто задний дворик, а сад, заросший и неухоженный: иногда Дину казалось, что ему приказывают работать там просто чтобы заставить устать, потому что он ни разу не видел, чтобы там появлялся хоть кто-то кроме него или управляющего, что обозревал его работу. Хозяин, Сэм, если и приезжал, то запирался в доме и целыми днями пил, а чаще уезжал на работу спозаранку и возвращался очень поздно, а ещё чаще бывал в отлучке. И если Дин решался робко справиться, не пришло ли уведомление об отмене приказа, ему не говорили ничего или грубо отсылали.       Сэм смерял его прежним презрительным долгим взглядом, как в первый раз. Наверное, думал, какая грязная на нем одежда, или как от него несёт потом, или какой у него неприятный испуганный тон; он был недалёк от истины. Сэм оглядывал его мельком, отмечал, как тот явно не привык к долгой изматывающей работе дни напролёт. Ничего. По его меркам, самое то, чтобы приучить этого сына богатых родителей к труду, которого он явно не знал. Ещё на что-то надеется. Забавно. По его меркам, выпрашивать к себе жалости было привычкой хуже некуда, и однажды просто взбесило до такой степени, что он решил преподать мальчику хороший урок.       С Джеком, управляющим, особых точек пересечения у него не было, но они были близки: оба из бедных семей, из одного пригорода, оба с совершенно простыми привычками и манерами. Разве что Сэму удалось-таки выгрызть грант на образование и занять хорошее место в одном департаменте, а Джеку нет. — Как тебе тот парнишка? — Надоел своим нытьём, — угадал тот его намерения. — Покажи ему, что тут могут случиться вещи и похуже. Слишком высовывается. Думает, он неприкосновенный. Держу пари, тебе он нравится, а?       Тот если смутился, то ненадолго, и ухмыльнулся. Лицо Дина, как он его называл, мордочка, и правда прямо просила, чтобы ею ткнули в то, как он лениво и плохо делал свои обязанности… И прямо просилось, чтобы научить его, как доставлять удовольствие кое-какие дурным способом. И болтать об этом он потом наверняка не будет. — Иди сюда.       Дин грязной тряпкой оттирал пол на террасе позади дома, пока Сэм сидел неподалеку в плетёном кресле и цедил пиво из банки. — Ну, чего ты там возишься?! — Сэр, я целый день на ногах. Я не разгибался, честно. Руки очень устали. И спина. Простите. — Иди сюда, сказал!       Дин думал, что его снова хлестнут по лицу или походя пнут под ребра, но Сэм был тут наедине с ним и явно не собирался на потеху остальным выливать ему воду за шиворот или пинать ведро: забавно, но ничего интересного. Дин подошёл, еле распрямившись. Ноги дрожали. Сэм похлопал рукой по колену. — Хорошо… Вот так. Иди сюда. Помоги расстегнуть ремень, — он дотронулся до пряжки, но едва тот потянулся к ней тоже, удивившись просьбе, получил пощечину.       Дин тут же отпрянул. Непонимание во взгляде и приоткрытый рот, и сами наивные черты лица, в которых было больше чистоты, чем обычной взрослой грязи, отчего-то именно сейчас казались Сэму восхитительной смесью, хоть он бы и не признался. — Не трогай меня руками! Ртом. Сделай это ртом.       Сообразив, что с ним собираются сделать нечто грязное, он обиженно заморгал, но тяжёлая рука на затылке уже не дала ему отвернуться. Он уцепился зубами в край одежды, неловко, захватив часть плоти, снова получил в зубы за попытку его укусить, и, сплевывая кровь, стал действовать послушнее. Невыносимо несло потом и пивом, его чуть не вытошнило, он задыхался, но Сэм думал про себя, что эти слезы мальчику очень даже к лицу. Теперь он не казался больше обнаглевший или зарвавшимся, как до этого, нет, мучение облагородили его, и обиженное непонимание вызывало смутное удовлетворение Сэма. Тот не был любителем подобных мер воспитания: он вообще не считал себя садистом, но Дину определенно пошло на пользу. Хотя если бы эти губы касались его не поневоле, а по желанию, было бы намного лучше, но эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Пожалуй, стоило припугнуть его, и Сэм, притянув мальчика зашиворот посеревшей от грязи футболки к себе, хлестнул его по щекам. Дин снова моргнул. Он был в шаге от истерики, глаза горели, и ясно, что он едва сдерживал рыдания. — Все, пошёл. Прекрати стонать. Ничего такого с тобой не случилось. Сам поди привык заниматься тем же самым?       Дин замотал головой отрицательно, снова взбесив его. — Не ври! В этом вашем ночном клубе или где там тебя поймали, ты снимал там девок, разве нет?!       Дин снова сквозь прорвавшиеся-таки рыдания сказал: «Всего раз, сэр», — и Сэм кивнул с насмешливой улыбкой. Всего раз, как же. Уже поверил. — И если я ещё хоть раз услышу, что ты ленишься или решил сбежать… Учти, тебе не поздоровится.       На удивление, Дин вспылил. — И что? Что может быть хуже, чем сейчас, сэр? — Правда хочешь знать? Что ж, сообщу Джеку, что его методы воспитания тебя не впечатлили. — Не надо, сэр! Он меня ненавидит! — Нет, Дин. Ты сам, только сам, вызываешь такое к тебе отношение.       Джек высек его за эти слова прямо тут же, ремнем с больно бившей по рёбрам металлической пряжкой.