Сцены из семейной жизни Сяо Чжаня и Ван Ибо

- Чем занят? - Пускаю слюни на твою новую фотосессию. Не на шмотки, в которые тебя обрядили, а на тебя. Хотя вот вуаль была ничего так. Возбуждающе. - Сяо Чжань! - Я уже почти 30 лет Сяо Чжань. А что сказать-то хотел? - Забыл. О. Меня только что посетила идея! - Гениальная, надеюсь? - У меня все идеи гениальные. - Узнаю моего Бо-Бо. Колись. - Ты же фотограф, так? Давай ты сделаешь мне портфолио на свой вкус? Чтобы вот без вечных твоих подъебок про шмотки. Можно подумать, тебя не рядили как чучело! - Так. Идея интересная. Я подумаю. - Думай быстрее. Пока у меня свободное – относительно – время есть. Ой. Прости. - Проехали. Ты в Куньмине надолго? - Неделя минимум. А то и дольше. Дней десять, думаю. - Отлично. Жди, я приеду. Это была лучшая фотосессия в жизни Ван Ибо. Когда оборудовали студию, выставили свет и подобрали реквизит (который состоял из одного-единственного высокого металлического стула наподобие тех, что ставят у барных стоек), Ибо внезапно понял, что такое счастье. Сяо Чжань не заставлял его принимать нелепые позы, надолго замирать, гнуться в невероятных направлениях. Ничего этого не было. Да и то, что он просил Ибо надеть, было совсем обычным, никак не похожим на дизайнерские шмотки, в которые его обряжали на других фотосетах. Ибо просто стоял, или сидел, или совершал какие-то совсем простые движения, иногда имитировал танец. Сяо Чжань не просил его посмотреть туда, откинуть голову сюда, оставить руку, согнуть ногу. Он только беспрестанно щелкал затвором камеры, почти не меняя положения тела. И только немного, совсем чуть-чуть просил переставить свет. - Всем спасибо. Мы закончили, - наконец скомандовал Сяо Чжань и показал Ибо большой палец. - А посмотреть? – тот немедленно влез чуть ли не в объектив. - Дома. Залью на ноут и покажу тебе на большом экране. То, на что потом, открыв рот, смотрел Ибо, было каким-то волшебством, не иначе. Ощущение, что все снимки черно-белые, если бы не бутоньерки из нежнейших фрезий. - Гэ… Почему такая разница? - Потому, - Сяо Чжань уселся за спиной Ибо и обнял его поперек груди, - что я снимал тебя. Ван Ибо. А они снимают брендовые тряпки, и ты в этом случае всего лишь вешалка. Красивая, конечно, но только подставка для шмоток. Ибо в черном. На том самом высоком стуле. Сидит, чуть наклонившись вперед, одна нога на перекладине, вторая свободно вытянута. Кисть с длинными пальцами небрежно свешивается с колена. Смотрит чуть исподлобья, прикусив губу. Черные бархатные джинсы в обтяжку, рубашка, наоборот, просторная, с пышным рукавом, распахнутая так, что видны ключицы. На груди приколота снежно-белая фрезия с капельками росы на лепестках, которые в свете софита казались крошечными бриллиантами. Никаких других украшений, кроме изящной каффы в виде тонкой серебряной змейки, пускавшей зайчиков при малейшем движении. Вот он в том же наряде, но уже не сидит, а стоит. И тут видно, зачем Сяо Чжань попросил его надеть именно эти джинсы. Ноги в них кажутся бесконечными, они плотно облегают подтянутую задницу и подчеркивают тонкую талию. Особенно если встать спиной к фотографу, поднять руки – вот как на этом фото! – чуть развернуть корпус и посмотреть из-за плеча. Ибо, глядя на этот снимок, перестал дышать. В себя пришел, только услышав судорожный выдох возле уха. - Гэ, ты сам все это наснимал, теперь сам и мучайся стояком. - Кто бы мог подумать, что в таком неземном создании кроется столько пошлости. - Ну тебе же нравится. - Не буду спорить. Если в этом «черном» Ибо присутствовал какой-то привкус дьявольщинки, то следующий Ибо был… ангелом? - Эту алую хреновину надо было приколоть к черной рубашке. - Что б ты понимал! Белый цвет – цвет невинности. Он символизирует твою натуру – снаружи дьявол, искуситель, внутри – белый пион Лояна. - Еще раз напомнишь про белый пион, придушу. - Молчу. На этот раз Ибо был весь в белом. Брюки все так же в обтяжку, талия зафиксирована высоким, плотно обмотанным поясом по типу матадорского фахина, рубашка с воротником-полустойкой, рукава с длинными высокими манжетами, плотный тяжелый шелк облегает тело как вторая кожа. На груди пламенеет та самая алая фрезия. Каффа в форме веточки цветущей мэйхуа с рубиновыми лепестками на этот раз золотая, как и запонки на манжетах. И взгляд у Ибо в этом костюме совершенно иной. Открытый. Невинный, но и самую чуточку лукавый. Губы тронуты едва заметной улыбкой. Так и кажется, что он сейчас подмигнет и рассмеется. - Ты ходячий соблазн, Бо-ди. Тебя надо запретить. - Гэ, не надо меня запрещать. Я же не для всех, я только для тебя. Зачем лишать тебя такого удовольствия? - Твой нарциссизм родился раньше тебя. Ты невозможен. - Но я ведь правда красивый. Вон, смотри, какой. И кстати – почему тут цветок алый? Я уже понял, что у тебя не бывает ничего случайного. Расшифруй посыл. - Яркий. Ослепительный. Светлый. Сама невинность, да? А внутри – огонь. Чертовщинка. Не дающая тебе заледенеть в этом свете. - Да ты романтик, Чжань-гэ. - Я художник. Хотя сейчас вроде как актер и местами айдол. А художник должен быть романтиком. Особенно если у него такая модель. Он щелкнул Ибо по носу, а когда тот отвлекся, возмущенно фыркнув, легко поцеловал его в ухо. - Гэ-э-э… - Тсс. Мы еще не досмотрели. Дальше шли различные вариации черного, белого и немножко алого. Особенно Ибо себе понравился на фото, где Сяо Чжань поймал его в танцевальных движениях. - Надо было нарядить тебя еще и в алый, - вздохнул Сяо Чжань, выключая ноут. - Это был бы пожар. Ибо еще несколько минут задумчиво разглядывал снимки, а потом выдал: - Когда ты уйдешь из шоу-бизнеса, я тебя возьму личным фотографом. И во всем этом шмотье меня будешь снимать только ты. - Я подумаю, - серьезно кивнул головой Сяо Чжань. До Ибо дошло, что он брякнул. Он развернулся, чуть не уронив ноут, схватил его за руки, заглядывая в глаза. - Блин. Не слушай меня. Ты сильный. Ты справишься. - То есть ты уже передумал нанимать меня в личные фотографы? - Чжань-гэ! - Бо-ди! - Вообще-то, - отсмеявшись, сказал Сяо Чжань, - одно другому не мешает. По четным я буду актером и айдолом, а по нечетным – твоим фотографом. А расплачиваться ты со мной будешь натурой. Ноут они все-таки уронили. - Что мы будем со всем этим богатством делать? – отдышавшись, Ибо бросил взгляд на экран, с которого на него с легким прищуром и улыбкой смотрел он сам. - Как – что? Любоваться. Иногда. Пополнять коллекцию. Для личного пользования. Наклонившись к уху, Сяо Чжань жарко шепнул: - А еще я буду дрочить, пока ты будешь пропадать на съемках. Отличный наглядный материал. Ибо спихнул его с себя, уселся верхом и погрозил пальцем. - Ни за что! Ваши работы, господин великий фотограф, должны увидеть люди. И это никак не помешает тебе дрочить. - Ибо, ты вообще отдаешь себе отчет в том, что случится? Разверзнется ад! Сяо Чжань сделал фотосессию Ван Ибо! Да еще такую… Не, баобеи, я на такое не подписывался. Я не самоубийца. - У меня идея! Мы попросим нашу милую Чэнь Мань поставить сюда свой копирайт. - У нее слишком специфическая манера. Сразу поймут, что это не она снимала. - А ты у нас на что? Напишешь текст – типа творческий эксперимент и прочее бла-бла-бла. - И мы потеряем нашего любимого фотографа. - Да брось! Любой художник имеет право экспериментировать! Кто упрекнет? Она так видит! У Чэнь Мань, когда ей показали это портфолио, просто не осталось выбора. Она тихо попискивала, листая снимки, кусала костяшки пальцев и поначалу наотрез отказывалась присваивать эти, как она выразилась, шедевры. Но они ее дожали. Поди попробуй устоять под двойным напором! На следующее утро после того, как ночью на ее аккаунте в вейбо были выложены эти снимки, Чэнь Мань проснулась мега-знаменитой. А вейбо взвизгнул от восторга (и местами зависти), подавился слюной и лег.