Наир из Митхимляны

Одна из помощниц Марилы, черноглазая, чернокосая, отвела Наира в пристройку, где для него накрыт был стол и приготовлена постель. — Тесновато, конечно, — девушка будто извинялась, — но, по крайней мере, тут вам будет спокойно, господин мой. — Всё прекрасно, госпожа моя. Наир был искренне благодарен Мариле. Даже самый старый, продавленный диван мягче и удобнее любой койки у Хеллы. И, хотя пленников не морили голодом, чего-то не хватало в той пище — Наир ослаб за зиму. Верно же сказал кто-то из тугкоров, что блюдо от стола Хеллы — истощение, постели её — недуг. Если святой Мисахой авете поручено было сберечь пленников, то своей строгостью к ним она нарушала приказание. Впервые за много дней Наир чувствовал вкус еды — и насыщение. Стоял на столе и кувшин карны, но с этим тугкор не стал рисковать. Если бы сердце его остановилось здесь, то Мариле прибавилось бы хлопот, а она не заслужила такого, нет. Женщина была добра к нему, как и заповедала Великая мать. В пристройке было не теплее, чем в самом доме, и шерстяное одеяло пришлось кстати. Наир почти уснул, но грохот и звон бьющегося стекла заставили его в панике вскочить и включить свет. Как и советовала девушка, тугкор закрыл на щеколду дверь, ведущую в дом. Но никто не предупредил Наира, что есть и вторая — на улицу — рассмотреть которую мудрено было за полками с соленьями и ворохом старой одежды. Но теперь тряпьё разлетелось по комнате, покатились по полу банки, и над ними, пошатываясь, стоял Вилмар — уже без очков. В тусклом зеленоватом свете единственной лампочки лицо его было страшно. Наир отдал бы многое, чтобы забыть его, и ещё больше — чтобы не видеть сейчас глаз аветы, потемневших, налившихся бурой кровью. У тугкора мелькнула мысль, что Вилмар ослеп. Но как же тогда он говорил с Марилой, встречал гостей? Или собственный двор был так ему знаком, что авета, незрячий, легко со всем справлялся? Вилмар словно почувствовал сомнение Наира. — Я тебя вижу, не переживай, — голос аветы хрипел, — и даже помню, Эрик из Митхимляны. Наир порадовался, что Вилмар, откуда-то прознавший про Митхимляну, не назвал его настоящим именем. Авета сел за стол, обвёл взглядом пустые тарелки. — С ума сойти. Она бы ещё в постель с тобой легла. Или, на худой конец, подложила бы кого. Пленник не обязан защищать кого бы то ни было, но долг гостя — вступиться за честь хозяйки дома. — Гостеприимство заповедано людям свыше, — напомнил Наир. — Дурость это, а не гостеприимство, — резко ответил Вилмар. — И как бы беды не принесло славной Ар-Вир! Флот — аветийская гордость, и сама светлая Идунн помогла нам достичь западного побережья, когда всё началось. Ибо спасенье аветам — от Моря! Слухи оказались правдой. На горе и ужас Запада, тугкоры пропустили Вилмара и его банду. — Ну и нечистый с ней, — авета забросил ноги на стол, — с этой лесной дурой. Пусть что хочет делает, лишь бы не убилась, пока не родит, чтобы род наш не прервался, не сгинули Ар-Неллы и не оскудело колено Эрика и Морвенны. Живы аветы! Наир опустил взгляд. — А что ты не продолжишь? — внутри заклокотало. — Женщины шарахаются, да? — О да, — Вилмар усмехнулся. — Так шарахаются, что ваших там сколько ныло, как я их обесчестил — лично, да ещё самым извращённым способом! — Какая же мерзость... — Вот и я о чём! Я пьян так, что смертный на моём месте подох бы — но я и представить не могу, сколько нужно выпить и чем обдолбаться, чтобы хоть к одной из тех баб подойти! Он долго смотрел перед собой и вдруг спросил: — Ты хоть зашёл к нему в усыпальницу, хоть один цветок положил к камню? Наир почему-то понял, что Вилмар говорит не о Зорко — о Тойво, но избегая имени. Что-то было в голосе аветы — это можно было бы принять за тепло. — Нет, не заходил... Я только к ночи узнал, — тугкор поймал себя на том, что оправдывается. Но достаточно он видел мёртвых, чтобы заходить ещё и в усыпальницу Ар-Неллов. — Ты так шепелявишь! — ядовито отметил Вилмар. — Не разбираю ничего, что ты там бормочешь. Не заходил, значит... Да, благодарность — это не про вас. А он тебя спас. Дважды спас! — Дважды? — ухо зацепилось за эти слова. Наир невольно вовлекался в разговор — а это, очевидно, и было нужно Вилмару. Но да будет так, со злостью подумал тугкор. С кем ещё авета мог поделиться своей болью от смерти Тойво — с Марилой, потерявшей любимого, но не принимавшей скверны между двумя мужчинами? С кем-то из воинов, похоронивших своих братьев и друзей — если сам Вилмар потерял вовсе не брата, не друга даже? Пленник как раз подходил для подобной мерзости. — Я же после полуночи смог уложить мертвецов, — Вилмар дышал тяжело. — Зорко совсем близко был. А чтобы он меня со всем добром не застукал, я Тойво поручил тебя с трупами прикопать. А он так исполнил, да! Приказ мой выполнил в точности — рванул и в ноги брату бросился! И, как я понял, ещё тебя тащить пытался, но силёнок не хватило. Какой же страшной и долгой была та ночь накануне Величания! Первая ночь стылой половины года, длинная — для откровений и чудес, не для ужасов. Наир представил, каково пришлось Тойво — еле живому, потрясённому. И всё же упрямством парня Великая мать не обделила. — Ну хоть спасибо, что не всё Зорко выдал, — продолжал Вилмар. — А то Зорко меня бы прямо там уложил, к моим мертвецам! — Из Командующего своего ты чудовище-то не делай, — по разуменью Наира, авета сгущал краски. — Ну спал ты с Тойво — дали бы тебе три месяца покаяния. Посидел бы на хлебе и воде, не страшно — не отощал бы даже. Вилмар скрипнул зубами. — Ты, тугкор, наш аветийский закон знаешь? — Знаю! — И про абсолютное осквернение знаешь? Абсолютным осквернением было убийство беззащитных, нарушение покоя мёртвых — и поругание чужой воли, обращение другого в скотину, в орудие, что используют для чёрной работы или для других вещей, о которых не говорили вслух. Если первое и второе преступления Вилмара Зорко покорно взял на себя, то третье было бы слишком даже для любимого брата. Марила верно всё поняла. Несчастна судьба Тойво — уж лучше тому было бежать к тугкорам. — Как он погиб? — спросил Наир, чувствуя, как немеют губы. — В бою в Лои? — Как истинный аветийский герой! — Вилмар, рискуя потерять равновесие и упасть со стула, воздел руки. — За аветийское дело, за жизнь и свободу, за честь нашу! Там, в Лои, легко было умереть. Нас в живых четверо осталось — вот тебе и весь отряд! Но зато как ударил в наши лица ветер, свежий, с горечью, когда мы к Морю вышли! Как наше Знамя трепетало! Мы сняли ботинки и зашли в воду, мы пели святой Минне, благодаря её за милосердие, и это снова был её город! Но я всем своим существом чувствовал, что и Море не то, и небо не то... Мир не тот — без него! А я других таких, как Тойво, не встречал. Я же помню... Как его впервые увидел, ещё в лагере в Лете... У него одни глаза остались. Он сложил пальцы — указательный с большим, образовав ими круг — поднёс к своим жутким глазам, похожим на кровоточащие раны. — Взгляд его помню. Как только мы вошли, как только он понял, что мы аветы... Я многое ожидал увидеть в Лете, но не такое! Не "колючку", не людей в загонах для скота, не кровь, пропитавшую землю! Вы же запад Острова в ад превратили, и это до вашего манифеста ещё было! Я всё думал, чего мы ждём... Дождались ватаг молодчиков, кричащих про убийства авет, дождались армий, резни в селениях, изгнания из Лои, огня на аветийские крыши! А я ждать не мог больше и не стал — и наградой мне был его взгляд, будто я с небес спустился! Спорить с Вилмаром о Лете Наир не мог — его не было там. И правды не узнать уже никому и никогда: победившие аветы обвинят во всём Варда Орма, хотя тот не допускал подобного, осуждал и ненавидел жестокость к невинным. Зато Наир мог сейчас кое-что другое. — И что же ты сделал, авета? Что ты сделал для Тойво, чтобы поддержать его, исцелить его раны? — Показал, как держать нож! Уймись, змеёныш: народ мой отмолит мою душу! Я ничего не боялся и ни о чём не жалею. Я стоял на пепелище Леты и смотрел на Верт и Гнаду — и понимал, что ваши не успеют, что мы здесь, вдали от крыл Мисахи — единственная справедливость! Я думал даже, что меня повесят — все так сентиментальны, если речь о бабах да детях... Хотя бы те наряжались в награбленное или бросали камни в узников... — Стой! Ты думал, что тебя повесят — не о награде? И всё равно поехал в Мисаху? — Полетел! Знаешь "птички" наши — самолёты такие? И я полетел... А куда бы я делся, тугкор? Там же Зорко — и спросили бы с него. Командующим он ещё не был, только на Востоке воевал. Но братом мне он был всегда... Воевал на Востоке — там, где столько претерпел Анвар и его родные, и все тугкоры. Всё же Зорко был ничем не лучше Вилмара. Но если до старшего Ар-Нелла было уже не дотянуться, то до младшего — вполне. — Ты готов был быть повешенным за брата, — Наиру казалось, будто он пьёт через соломинку что-то хмельное и сладкое, — но не умер в Лои, чтобы снять с Зорко свою же вину. На что ты вообще рассчитывал? Что всё исправишь? — Да, нечистый тебя побери! Вот такой я дурак! Подумал, что вдруг и мне явится чудо. Как Минне, как брату! Что Тойво опомнится, что перестанет искать смерти, что мы уедем подальше от всего этого кошмара. У меня всегда рядом с ним сердце загоралось, он моей надеждой был! И я бы там исправил всё. Чудо следовало заслужить — Всевышний требовал от авет праведности и жертв в обмен на чудеса. Великая Мать не унижалась до фокусов и детей Своих не мучила. — И плевать тебе на брата было, братоубийца! — Наир не мог и не хотел останавливаться. — Братоубийца Ар-Нелл! Вымажи себе лоб в красный, не скрывай! — Я тебя убью. И тугкор понял — да, убьёт. А потом Марила убьёт Вилмара, и этот кровавый цирк наконец закончится. Не так плохо, если подумать. — Ты, тугкор, должно быть, не помнишь, — Вилмар налил себе карны, сделал глоток, — что Герке Братоубийца происходил из нашего колена. Так что "братоубийца" меня не оскорбляет. — Герке убил брата, чтобы тот не выдал его самого и его мятежников властям. А ты? — Убью, — повторил Вилмар. — А за брата я отомщу. Нерт сейчас поехал в Мисаху — кое-что узнать для меня. — А это кто? — Это мой боец, из отряда. Он здесь живёт. — Понял. Спишь с ним? Вилмар не ответил — потупился и молчал, будто крепко задумался. Наира распирало от смеха, но он сдерживался. Смех звучал бы отвратительно, как собачий лай. — Да он сбежал от тебя, авета! — но на едкое слово тугкор не скупился. — Если у тебя такие пристрастия, что ты руки распускаешь и чужого нежелания не понимаешь. Тут уж любой... — Ребята! — донеслось снаружи. — Вы тут? Наир с трудом узнал голос Хавейна. — Наир! — мужчина зашёл в пристройку. — Вилмар! У вас всё... У вас всё в порядке? Авета сник — и наконец сел за стол, как положено. — Да, господин мой, — спокойно сказал он. — Сидим вот, обсуждаем положение тугкоров на Острове. В первые годы после свержения монархии. — А не поздновато ли, — Хавейн с тревогой смотрел то на авету, то на тугкора, — для подобных разговоров? — Самое то, — хмыкнул Наир. Вилмар кивнул и залпом допил карну. Это оказалось слишком даже для него — авета уронил голову на стол, бессильно повисли руки. Хавейн осторожно приблизился к нему. — Наир, вы не поможете мне? Вдвоём они уложили Вилмара на диван, укрыли одеялом. — Пойдёмте, — позвал Наира Хавейн. — Найдём вам место, постелим. — Зачем? Тут до утра всего ничего осталось. Я не хочу спать. — Пойдёмте, — Хавейн потянул его за рукав. — Нет, — Наир удивился тому, что голос его прозвенел льдом. — Вы что, правда думаете так обо мне? Что я способен убить безоружного и спящего? — Простите, — мужчина смутился. — Конечно, я не думал так о вас. Простите. Доброй вам ночи. Когда он ушёл, Наир позволил себе рассмеяться — тихо, вполсилы. Он так привык к положению пленника — не держать ни за что ответа, не давать обещаний. Много ли нужно пьяному, спящему? И одной рукой всё просто и быстро делается. Наир подошёл к Вилмару. Во сне лицо аветы было печальнее и строже — почти человеческое. Под ресницами блестело красное, и тяжёлая тёмная капля скатилась из левого глаза на щёку. Наиру отчего-то подумалось, что когда Вилмар проснётся и протрёт глаза, то как раз вымажет себе виски. Тугкор вернулся к столу, злой на самого себя. Сверху давило свинцовой тяжестью — пленник подложил руку под голову и зажмурился. Есть черта, которую не преступить — иначе он не звался бы Сыном Змея, бойцом Думуза, братом Анвара от Удела Филомелы. Наир проснулся на полу — под тем самым шерстяным одеялом. Размыслить об этом не было сил, и он просто встал, собрал постель, умылся. Скоро пришла Марила. Она была не в военной форме и не в траурном — в чудесном голубом платье. От золотых волос блики играли на ткани. — Вы же простите меня, Наир? Я бы пришла, правда, я бы не оставила вас в такой опасности! Хавейн не разбудил меня... Какой же ужас, я и представить не могла! Просто Вил обычно ночует если не в своих покоях, то в усыпальнице. А вчера — я не знаю, что с ним было! Ещё бы Вилмар захотел провести ночь у гроба погубленного им брата! — Всё хорошо, госпожа моя. — Правда? — в её глазах было чистое сострадание, не аветийский, но тихий и ясный свет. И Наир решился признаться. — Я не знаю, что мне делать. — Я — знаю, — она вздохнула. — Рассказать? Он кивнул. — Какое-то время вам придётся побыть у Хеллы, — голос женщины звучал восхитительной музыкой. — Но я думаю, что вопросов у Мисахи к вам особых не будет. А учитывая ваши раны — скоро отпустят. К осени, думаю, будете свободны. И поедете в Митхимляну! — Митхимляна — аветийская, госпожа моя. — И что с того? Разве это сделало вас аветой за столько лет — или вы думаете, что сейчас сделает? Ваш отец ждёт, Наир. Я верю, что он в порядке! Но подумайте, каково ему сейчас! Прислушиваться к шагам за дверью, на улице — ждать их и бояться... Бояться и надеяться. Каждый незнакомец может принести добрые вести — и весть, которая убьёт! — Пожалуй, так... А ещё, — он вдруг вспомнил, и сердце защемило, — я должен найти мать... Нет, не свою — моей нет в живых — одну тугкоринку. Я пообещал ей — и не исполнил... Марила слушала его, и тень коснулась её лица. — Все мы что-то да не исполнили, Наир. Но видите, сколько нужно ещё сделать! Вам, мне... Иногда кажется, что легла бы и не вставала — а надо делать одно, другое... И делаешь. А как по-другому? И правда — как? Наир вышел вслед за Марилой — в сияние и свежесть разгорающейся весны.