Школьный альбом

– «Ну вот, опять облажался…» Кагехира хмуро осматривает вырезанные по выкройке куски материи. Вот всегда с ним так: вроде, и рассчитывает все правильно, и руки уже не так сильно дрожат при разметке, но как только вырежет – вообще ничего не сходится. И стоит, дурак дураком, крутит куски ткани и так и сяк, а в целое все равно никак не собрать. Наблюдающий за ним Цумуги мягко улыбается, прищуривая уставшие глаза: – Может, все-таки попросишь его помочь тебе, Мика-кун? Мика кривит губы, морщится, будто сказанные сенпаем слова оказываются на вкус противно горькими. Отросшая челка лезет в глаза, когда он склоняется над столом, снова и снова разглаживая дрожащими пальцами испорченные отрезы ткани. И в голове, замыкаясь, крутится одна и та же мысль: у Оши-сана все сошлось бы сразу же, сложилось вместе как кусочки пазла – как тот, какой ты собирал с младшими, помнишь? – а у тебя… – Не-а, я сам. Цумуги тихо вздыхает, потому что этот диалог они повторяют уже в третий или четвертый раз за последние несколько часов. Он задает ему вопрос, Кагехира гримасничает, отказываясь от помощи, оба вздыхают и молча возвращаются к своим делам: один продолжает гипнотизировать рабочий стол, второй подправляет детали своего выпускного костюма. И пока что ничего не изменилось. Аоба снимает очки, кончиками пальцев растирает устало ноющую переносицу. У третьегодок достаточно нервотрепки с отчетным концертом: постоянный недосып, отшив костюмов, изнурительные репетиции, обычные прогоны, а после – генеральный прогон. Своеобразная точка, после которой еще не знаешь, что будет там, в неясном «дальше», а все, что было, уже не имеет никакого значения. Аоба был бы счастлив, если это действительно стерло из памяти прошедшие годы, стерло все, до последней – генеральной – точки, нет и не было ничего в этих стенах. Так было бы гораздо лучше. На языке неприятно горчит, будто сам попробовал на вкус брошенные Кагехире слова, и Цумуги надевает очки обратно. В последний раз осматривает лацканы и манжеты, проходит подушечками пальцев по тесьме, проверяет пуговицы и эполеты – все на месте, ничего не оторвется, ты же намертво пришил, успокойся. Хочется снова все проверить – в который раз за последние полчаса? – но юноша останавливает себя. Стоит дать волю сомнениям, и вот ты уже судорожно отшиваешь новый костюм за два дня до генеральной репетиции. Спешить Аоба никогда не любил. Впрочем, как и прогонять в голове снова и снова все эти «если бы». Что сделано, то сделано. Цумуги невольно кивает собственным мыслям, соглашаясь: да, чтобы ни произошло в прошлом, это уже произошло, и твой максимум – предотвратить это в будущем, только и всего. Вроде бы, все просто, однако… …замкнутый круг, да? Ходишь кругами в своей голове, прямо как Кагехира вокруг изрезанной ткани, надеешься на что-то, чего-то ждешь, а в итоге все, что тебе нужно – просто попросить о помощи, а ты… Ты и этого не можешь. И ладно бы, но у Кагехиры есть хотя бы тот, кто обязательно придет, кто обязательно поможет. А у тебя..? Аоба грустно улыбается и собирает свои вещи, игнорируя разрастающийся черный сгусток бессилия где-то под ребрами. Он негромко прощается с Кагехирой, закидывает сумку на плечо и изо всех сил старается не замечать спрятавшийся в разноцветных глазах страх. Не только третьегодки боятся последнего выступления. Дверь с тихим скрипом закрывается за его спиной, и Цумуги вздыхает, ощущая тяжесть прошедшего дня на плечах. Осталось совсем немного, ну же, соберись, сейчас не время расклеиваться. В коридорах прохладно и тихо. Аоба идет вдоль кабинетов, осматривая вывески классных комнат, нарушает своими неспешными шагами вязкую тишину, и только на мгновение задерживается перед запертой дверью библиотеки. Качает головой, внутренне ругая себя за малодушие, и ускоряет шаг. Осталось совсем немного.