Школьный альбом

В апреле этого ящика тут уже не будет. И, казалось бы, это чертовски хорошо: клубные комнаты небольшие, так еще и этот упырь драный гроб сюда притащил, а так сколько места сразу освободится-то. Кога хмурится своим мыслям, попинывая носком ботинка лакированное дерево. В апреле этого всего уже не будет. И это просто нереально бесит. И пускай он сваливает, пускай начинает сольную карьеру, пускай его мерзкая ухмылка мелькает на каждом шагу, пускай хоть весь мир взорвется к чертям после выпуска Сакумы Рея – лишь бы только перестать чувствовать этот мерзкий комок в горле. Огами тихо откашливается, пытаясь прочистить горло, но знает, что это ничерта не поможет. Не помогут ни церемония вручения аттестатов, ни первые дни последнего – теперь уже его – года, ни пополнение клубных составов суетливыми первогодками. Он не знает, что ему поможет наконец-то перестать цепляться за того, кто когда-то стал для него чуть ли не достойным поклонения божеством, взявшим его – неопытного восторженного щенка – под свою опеку. Он не знает, почему все еще цепляется за того, кто с ласковой улыбкой вышвырнул его, вмиг ставшего ненужной игрушкой, за порог. Кога глотает невысказанные по-детски глупые обиды, стоя в полутемной комнате над закрытой крышкой гроба. – «Выкину», – думает Огами, нервно покусывая щеку, – «обязательно выкину эту хреновину, хотя нет, сожгу. Залью бензином это корыто до краев, брошу туда горящие спички, и тогда наконец-то все пройдет, тогда я буду как никогда счастлив». Кога знает, что этого «тогда», наверное, никогда и не будет, но если подумать, то как же все-таки было бы хорошо… И он с наслаждением щурится, представляя яркие языки пламени, поглощающие черные лакированные доски, когда дверь в комнату тихо открывается. Кога сбивается с ритма, недовольно хмурит брови и оборачивается к вошедшему. Стоящий в дверях Адонис смотрит на Когу не то с каким-то сожалением, не то с банальной усталостью и негромко произносит, чуть растягивая паузы между словами: – Уже поздно, Огами. Кога резко отворачивается и цыкает, потому что и без его указок знает, что поздно, чего ради этого припираться и бубнить тут. Отогари только вздыхает на привычные колкости и закрывает за собой дверь, а Кога нервно передергивает плечами и возобновляет прерванное занятие, вновь наполняя комнату глухим размеренным стуком. За окном уже совсем стемнело, зажглись фонари, а они все молчат, не включая свет: Кога продолжает пинать острый деревянный угол, Адонис озабоченно хмурит брови, занятый своими мыслями. Вот и будут они следующей весной так же стоять и молчать, только ящика тут уже не будет. И это же хорошо, места больше станет. И никто не будет сонно бурчать из-под задвинутой крышки. И не будет называть Когу этим мерзким щенячьим прозвищем. И не будет играть на скрипке, скрывшись от солнечного света за плотными шторами. И не будет дразнить. И… – Уже поздно, Огами, – снова напоминает Адонис. – Пойдем домой. И Кога огрызается, мол, он ведь никого и не держит, сам и иди домой, чего ждешь-то. Адонис вздыхает, подходит к ящику и негромко говорит: – Неправильно это. Он не отвечает, потому что все тут одно огромное «неправильно». И гробина эта «неправильная». И ее владелец «неправильный». И застрявший в глотке скулеж тоже… «Неправильный». Кога смотрит на размытый угол гроба, втягивает носом воздух и говорит (скорее самому себе, чем Адонису): – Да какая к черту разница, я все равно – слышишь? – все равно сожгу это корыто! Ведь теперь оно…никому тут больше… Голос не слушается, дрожит и ломается, и Кога стискивает кулаки. Ногти оставляют на коже темнеющие полосы, комната перед глазами размывается, и он трет глаза и мокрые щеки рукавом, кусает губы и даже не сбрасывает с плеча чужую ладонь. Адонис щурится, не находит утешающих слов и шумно вздыхает. Адонис не может знать, что будет потом, через неделю или же в апреле, не важно. Не может, – а, возможно, и не хочет – знать, как они будут теперь вдвоем, потому что даже этого у них может не быть. Поэтому – или, может, вовсе не поэтому – он убирает руку с чужого плеча, не смотрит на заплаканное лицо Огами и терпеливо ждет. Адонис молчит, стараясь не оставлять в памяти свою и чужую слабость. В апреле этого всего может уже и не быть.