По вечерам я болтаю со статуей Артемиды на первом этаже

♡ dean lewis — hold of me ♡ — Чарльз, я так одинок, так одинок! Знал бы ты! Хотя, нет, тебе не понять. Я болен, Чарльз. Я чувствую, что я болен, — Фрэнсис падает половиной себя на дубовый стол и возводит глаза к небу, подобно пронзённому стрелами Святому Себастьяну Пьетро Перуджино. По лицу Фрэнсиса разбрызгана леденцовая карамель едва заметных веснушек. Нет, сверху только потолок. За окном остывает ноябрь — обескровленный, призрачно-бледный, подёрнутый мутной туманной дымкой. Чарльз со снисходительной улыбкой откладывает пожелтевший томик Еврипида, кутается плотнее в шерстяной клетчатый плед и подтягивается. Это же надо, в пледе, а все равно как Аполлон Бельведерский. — По тебе плачут театральные подмостки, Франсуа. Ты болен, а знаешь чем? Бездельем. Точёные, алебастрово-бледные пальцы изящным движение расслабляют галстук. Чарльз хорош, очень хорош, и он это знает. И, возможно, именно поэтому он улыбается такой очаровательно-снисходительной улыбкой, словно извиняясь за свою почти эталонную, античную красоту. Он делил эту улыбку напополам с сестрой, точно так же, как делил напополам их общее, прохладно-величественное великолепие. И гибкий стан, и светлые волны волос, и безупречный стиль в одежде, разумеется. — Ты, прав, на самом деле. Мне скучно, очень скучно. Такая смертная тоска! Ты спасёшь меня, Чарльз? — Фрэнсис тянет к нему чуть подрагивающую руку. На тыльной стороне ладони — тоже веснушки. Прикосновение кончиками пальцев — всего пару секунд, но Фрэнсис почувствовал, и этого хватит, чтобы жить дальше. — Ты в настроении для чего-нибудь stupide et inutile*? — плед соскальзывает с плеч Чарльза на потёртую софу. — Я без понятия, что ты имел в виду, но да. Я в настроении. А что мы будем делать? — Кататься, Франсуа. Кататься на коньках, — и достаёт из шкафа нежно-бежевые, чуть потёртые фигурные коньки. Фрэнсис хмыкает.

— — —

— Я не знал, что ты умеешь кататься. — А я и не умею, — Чарльз курит на ступеньках, подпирая белые каннелюры. На нём распахнутое клетчатое пальто, длинный кашемировый шарф, чёрный свитер с высоким воротником и коньки на плече. Сигаретный дым в воздухе смешивается с паром от его дыхания. — Камилла умеет. Туман подбирается совсем близко — вот он, за рядом, за худыми силуэтами клёнов, упирающихся кривыми ветвями в высокое, светлое небо. Нет облаков, нет солнца, нет полуденных теней на земле — только ровный белый свет и звенящая вышина. На плечо Абернати падает, кружась, снежинка. Одна, вторая, пятая, десятая. — Снег пошёл, — у Чарльза на волосах целое снежное кружево. Снежинки не тают, лишь оседают в светлых кудрях и поблёскивают хрустальной россыпью. Фрэнсис долго смотрит в небо, щурясь от света, прежде чем успевает поймать на себе светлый, изучающий взгляд Чарльза. Так смотрят на великолепные скульптуры или полотна выдающихся творцов эпохи Ренессанса. Они смотрят друг на друга добрых несколько минут, прежде чем Фрэнсис, шутливо пихнув Чарльза рукой в грудь и звонко засмеявшись, бросается бежать. В правой руке звенят, ударяясь лезвиями, коньки с мягким подкладом. Он оборачивается, не отбежав и на десять шагов. — Чего встал? Догоняй! Маколей замирает, не в силах сделать и шага. Он жадно впитывает каждое движение, полное врождённого изящества, отлив киновари в рыжих растрепавшихся волосах, озорной блеск в глазах. Suivez votre étoile* — думает Чарльз и со смехом бросается следом.

— — —

Над озером, словно своды храма, склонились, расступившись, покрытые снегом деревья. Фрэнсис поднимает взгляд, ожидая увидеть под куполом Деву Марию — ничего. Только снег и искривленные ветви деревьев. В зеркальной ледяной глади отражается кусочек серого неба, а под ногами похрустывает омертвелая, в инее, трава. Чарльз сметает рукой жухлые листья со старой скамейки под деревом. — Красиво. А ты уверен, что лёд окреп? — Посмотрим, — тихо отвечает Чарльз с полуулыбкой и снимает ботинки. Они говорят поразительно мало — больше смотрят, и под почти нежным взглядом Чарльза Фрэнсис, право же, чувствует себя последним идиотом. Как будто Маколей знает о нём что-то, чего не знает он сам. Что-то важное. Что-то особенное. «Что?» — встревоженно спрашивает Фрэнсис взглядом. «Что?»— отвечает в тон Чарльз с хитрым прищуром и словно нарочно отвлекается, чтобы сорвать последний кленовый лист на нижней ветке. — Фрэнсис? Ты не пойдёшь? — голос Чарльза выводит из отупения. Он уже зашнуровал коньки и встал, грациозно выставив вперед руку, чтобы удерживать равновесие. — Я… Я пойду, — Абернати торопливо усаживается на скамейку, на ходу снимая ботинки. Первый шаг оказывается довольно непростым. У Чарльза дрожат колени, а ноги то и дело разъезжаются в стороны. Фрэнсис мнётся несколько секунд, крепко сжимая в своей руке запястье Чарльза, делает несмелый шаг и — о, чудо, — не падает. Он фыркает и морщит нос в карамельных брызгах — в первые же минуты на льду у него мёрзнут руки и потеют очки. Он едва чувствует пальцы и с какой-то досадой думает о том, что теперь не сможет чувствовать мимолётные прикосновения Чарльза, что теперь ему не будет жизни без них. Фрэнсис перестаёт дышать, когда всё же ощущает прохладные прикосновения чужих пальцев ко внутренней стороне ладони. Чарльз улыбается уголками бледных, едва тёплых губ и невесомо прикладывается ими к ледяным костяшкам пальцев Фрэнсиса, как прикладываются обычно к Евангелию, к святым ликам. Чуть выше — к запястью с тонким переплетением вен. Ещё чуть выше — к россыпи мелких веснушек на тыльной стороне ладони. — Чарльз? Ты пьян? — спрашивает вдруг Абернати. Аристократически изящные черты его лица искажаются вдруг какой-то внутренней болью. Ну не может это быть по-настоящему, думает Фрэнсис, просто не может. Чарльз, прикрыв глаза, улыбается. Светлые ресницы чуть дрожат, на них уже осели снежинки. — Нет, — и тянет Фрэнсиса за руки. Тонкий и хрупкий слой мягкого снега окончательно укутывает жухлую листву, и меж деревьев становится почти совсем бело, как в больничной палате. Уже сейчас, в позднем и призрачном ноябре, зима приходит неслышно и налегке, внося свой нерушимый обет молчания. Чарльз и есть как сама зима. Сухие ветви деревьев, рвущие белую высь неба на кусочки — это тонкие вены под фарфоровой кожей, синеющие от запястья до внутренней стороны локтя. Холодные дрожащие пальцы напоминают о колючем зимнем ветре, о мёртвой нагнетающей тишине. Кругом тихо-тихо: только и слышно, как пульсирует в висках кровь и похрустывает под коньками лёд. Что под ним? Стоячая вода с жухлой травой или тёмный Тартар? — Чарльз… Я упаду! Клянусь, упаду! — сдавленно шепчет Фрэнсис — так, словно  крик основательно засел где-то в горле, встав попёрек него. — А ты не бойся, тогда и не упадёшь, — голос Чарльза гипнотически тихий. Шаг, ещё шаг — он отпускает и грациозно катится по припорошенной снегом тонкой ледяной скрижали. Говорят, чем возвышенней любовь, тем больнее падать. Фрэнсис падает с истошным писком, повалившись спиной на лёд и самую малость приложившись об него рыжей макушкой — унизительно и  больно. Чуть в отдалении Чарльз смеется и прячет лучистую улыбку за посиневшей ладонью, и от этого ноющая боль даже немного унимается. — Франсуа, ты просто трагедия с голубыми глазами. — Ничего смешного в том, что мне больно… Ты же не смеёшься, когда звезды падают, — Фрэнсис поджимает губы и хватается за протянутую ему ладонь. Только сейчас он понимает, насколько в действительности замёрз. От соприкосновения со льдом саднит ладони. — Как жаль, что я не успел загадать желание, я бы пожелал тебе научиться держать равновесие. Из всех звёзд ты, наверное, оказался бы Альционой. Они, продрогшие до костей, возвращаются с озера уже в сумерках, наступивших абсолютно незаметно — небо, всё такое же серое, в какой-то миг начало стремительно тяжелеть и темнеть, и не было на нём ни одной тёплой закатной краски. Фрэнсис негласно предлагает Чарльзу двигаться по направлению к его дому и задержаться в нём ненадолго (на всю ночь), а Чарльз негласно с ним соглашается. Они держатся за руки. Фрэнсис чувствует себя счастливым. Разве всё может быть  т а к  хорошо? — Чарльз? Ты точно не пьян? — Pas une goutte*, хотя было бы здорово, — Чарльз выдыхает в морозный воздух призрачное облачко пара и целует Фрэнсиса в губы. Видимо, всё не только может быть  т а к  хорошо, но и даже лучше. — Купи мне заварное пирожное. Pas une goutte* — «ни капли». Suivez votre étoile* — «следуй за своей звездой», французская идиома. stupide et inutile* — «глупое и бессмысленное».