По вечерам я болтаю со статуей Артемиды на первом этаже

Лекция длится в среднем около часа, и больше половины этого времени Банни, плюясь от восторга, вещает о каком-то дерьме, перегнувшись через стол и настойчиво тыкая ручкой в сидящего перед ним Ричарда. Ричард корчит дикую рожу и отсаживается за соседний ряд. — Банни, — грациозно оборачивается Фрэнсис, встряхивая роскошной медно-рыжей шевелюрой и морща веснушчатый нос. — Пошёл нахуй. За соседним столом давятся смешком близняшки Маколей, тактично прикрывая ладонью белозубые улыбки — абсолютно идентичные, в общем-то, не считая того, что у Камиллы губы влажно поблескивают от нежного персикового тинта. Потому что смеяться на лекциях нельзя, особенно на лекциях по древнегреческому. Но кого это волнует, когда Банни травит увлекательные и абсолютно точно честные истории о том, как случайно сбил на ночной дороге путану. Им, в общем-то, легко говорить — ебаный Банни до них попросту не дотягивается. Неухоженные мозолистые пальцы Коркорана складывают из жёлтого тетрадного листа самолётик — к несчастью, кривой на левое крыло. Банни щурит глаз, поправляет бликующие на солнце очки и метит в Ричарда — за то, что паршивец отсел и так не дослушал его детективную триллер-трилогию о путанах. Нехитрый летательный аппарат стремительно взмывает над аудиторией, петляет над рядами пыльных дубовых столов и едва не цепляет Джулиана, который с невозмутимым видом уклоняется от него вправо, не прерывая лекции. Самолёт пикирует точно мимо Ричарда, который на него даже не посмотрел, и точно в идеально зачёсанную макушку Генри Винтера. Фрэнсис дёргается, выразительно округлив глаза, близняшки выжидательно замирают, приоткрыв рты, Ричард громко щёлкает автоматической ручкой, одними губами прошептав Банни что-то вроде «доигрался, тупица?». Банни простодушно пожимает плечами. Генри продолжает фанатично писать что-то, низко склонившись над столом. —Генри. Генри? Генри! — Коркоран пытается докричаться до Винтера добрых пять минут под аккомпанемент его злобного скрежета зубов. — Будь добр, подай. Ну блять, ну подай, чего тебе стоит-то? Генри передёргивает — он резко ведёт широкими плечами, делая судорожный вдох через нос, и шепчет что-то злое и, очевидно, греческое. Банни часто моргает и тупо улыбается ему в ответ. — Это что-то типа проклятья, да? — Я сказал «вымри нахер». — А я сказал «подай мне самолётик». Смятая бумажка падает на пол, откатываясь под стол, где широкая нога Винтера вдавливает несчастный бомбардировщик в потёртый пол. Банни открывает рот в желании истошно завопить, но вопля не происходит. Он делает максимально (и вполне искренне) возмущённый вид, скрещивает на груди руки и смотрит на Генри из-под мутных линз очков. Даже через два стола Генри видит на них отпечатки пальцев. — Боже блять, Генри, ты такая сука.