Ugh... Ummm... I want...

Изуку в очередной, бессчетный уже, раз косится на расставленные на кухонной тумбе предметы: небольшая стеклянная сферическая ваза с широким горлом, два блока стикеров 5×5: пастельно-зеленого и розового цветов (нет, он не специально выбирал), и несколько новых шариковых ручек. Мандраж и предвкушение растут с приближением момента, когда Шото, наконец, вернётся домой. Интересно, что он скажет на всю эту затею? Небольшой шанс, что он откажется, всё же есть, и от этого немного страшно: что он подумает об Изуку после такого, вдруг он отреагирует резко, вдруг разозлится, сочтет извращенцем или что похуже. Мидория старался гнать от себя эти мысли: не попробуешь — не узнаешь, и накручивать себя на пустом месте определенно не стоит, в конце концов, если Шото не понравится, они смогут решить всё спокойно. В любом случае, он уже твёрдо решил хотя бы попытаться и отступать совершенно точно не собирался. Чтобы куда-то направить распирающее его волнение, Мидория вылизал квартиру от и до, перестирал всё грязное бельё, приготовил ужин и даже постелил любимый постельный комплект Шото — однотонный, из дорогой ткани глубокого серого цвета. Осталось только набрать ванную, надеть рюшчатый розовый фартушек и выйти встречать уставшего Тодороки с этой фразочкой про «Что ты будешь первым, милый?». Изуку хмыкает, и решает, что идея с ванной не лишена смысла: Шото явится с дежурства и будет рад смыть с себя усталость вместе с грязью и потом, — а после уже можно будет поужинать и всё обсудить. Потому он поднимается, чтобы и самому успеть быстро принять душ. До прихода Шото осталось полчаса.

***

Он как раз ерошит полотенцем мокрые волосы, когда слышит звук отворяющейся двери. — Я дома. Повесив полотенце сушиться, Изуку выходит в прихожую. — С возвращением, — он коротко приветственно целует Шото куда-то в уголок губ и отстраняется, давая возможность свободно разуться и пройти в дом. — Я приготовил тебе ванную, на ужин — соба, а после есть кое-что, о чем я хотел с тобой поговорить. Шото настороженно косится на мнущегося в проходе Изуку: — Что-то случилось? — Нет-нет, всё нормально, — Мидория немного нервно взмахивает руками в отрицательном жесте, всё же, действовать сложнее, чем думать. — Прими ванную, а я пока накрою на стол, — он поспешно ретируется в сторону кухни под недоуменным взглядом Тодороки. Изуку расставляет приборы на столе, а в его голове быстро проносятся десятки различных вариантов развития событий, но поперёк всех сумбурных мыслей становится одна, которая и заставляет его успокоиться если не полностью, то практически: Шото любит его и понимает, всегда понимал, почти как самого себя, потому всё точно будет хорошо. И не даром их командная работа — сильнейшая из всех, у них мысли словно синхронизированы: Шото после ванной заходит на кухню совершенно спокойный и умиротворённый, только мельком отмечает про себя расставленные на тумбе, непривычные в обстановке, и оттого сразу бросающиеся в глаза, предметы и садится за стол. Он довольно тянет носом исходящий от блюда запах, переплетает с Изуку ноги под столом, заставляя того чуть зарумяниться — к этому расслабленному, такому домашнему и игриво-нежному Шото совершенно невозможно привыкнуть, — тихим глубоким голосом благодарит за еду, беря в руки палочки. И выглядит он чертовски восхитительно в обычных хлопковых светлых штанах и свободной футболке, с этой его мягкой полуулыбкой сытого кота и чуть влажными волосами, собранными в небрежный пучок на макушке. Изуку жмурится, тихонько пища под довольный смешок Шото — кажется, тот прекрасно осведомлен, насколько хорош, — и, вконец смущенный, быстро принимается за еду. Заканчивают они практически одновременно: — Шото. Тодороки откладывает палочки и поднимает на Изуку взгляд, показывая, что готов слушать. Спустя несколько мгновений и пару успокаивающих вдохов, после судорожного кивка самому себе, собравшись с духом, Изуку начинает: — Есть кое-что, что я хотел тебе предложить. — поднявшись из-за стола он отходит к тумбе, а после возвращается и раскладывает на столе перед Тодороки те самые вазу, стикеры и ручки. — Мы с тобой давно вместе и, ты знаешь, есть кое-что, чего я очень давно хочу. Есть вещи, которые я… Ухм. Которые я хотел бы сделать с тобой, или чтобы ты сделал со мной… В постели. — совсем тихо проговаривает Изуку, полыхая ушами. — И, может быть, у тебя тоже есть подобные ф… Фантазии. Но об этом совершенно невозможно сказать вслух. — он трёт свои горящие щёки ладонями и договаривает, не поднимая на Тодороки глаз. — Я много думал об этом, а сегодня наткнулся на интересную идею: не обязательно ведь именно говорить, мы можем написать наши желания, а после вытягивать и пробовать исполнить. Зелёные стикеры для меня, розовые — для тебя, чтобы можно было вытягивать желания по очереди, так будет честно, а можно и по два за раз, но это может оказаться сложно, а некоторые вещи, которые я бы хотел попробовать, потребуют подготовки… — Изуку бубнит себе под нос, так привычно очаровательно хмурясь и потирая подбородок, а Тодороки пытается взять себя в руки и не исполнить одну из своих давних фантазий прямо сейчас. Изуку предложил это сам! Чёрт, значит не у него одного уже немного едет крыша на почве неудовлетворённости их нынешней сексуальной жизнью. Вдох-выдох, спокойно. О, у него совершенно точно есть «ф… Фантазии», не одна, и даже не десять. Он тянется к своим стикерам, чем привлекает внимание совсем погрузившегося в рассуждения Изуку: — Так т-ты… Ты согласен? — он прикусывает нижнюю губу, и Тодороки, тяжело сглатывая, кивает. Изуку, просияв, хватает зелёный блок и озорно блестит своими огромными невозможными глазами. Спокойно, Тодороки Шото, спокойно, мать твою, тебе ведь объяснили правила игры. Ты ждал девять лет, подождёшь ещё полчаса. Вдооох-выыыдох. Первым Тодороки пишет: «секс на кухонном столе».

***

Они сидят на их двуспальном расстеленном футоне друг напротив друга, а между ними ваза, больше чем наполовину наполненная розовыми и нежно-зелеными трубочками: оба думают о том, что количество желаний в равной степени приятно и смущающе. Девять лет, как никак… На самом деле Изуку чертовски страшно, он сильно нервничает: что скажет Шото насчёт его фантазий? Господи, он ведь рискнул написать и свои самые дерзкие желания. Он осторожно косится на Тодороки: его сосредоточенное выражение лица очень сложно прочесть, совершенно неясно, о чем он думает. Но всё же, судя по количеству розовых бумажек, виднеющихся в вазе сквозь прозрачную стенку, Шото заинтересован в происходящем не меньше, и им точно не стоит давать сейчас заднюю. Пока Изуку анализирует, как лучше поступить, чьё желание исполнить первым, Тодороки думает о том, насколько сильно заметен его полностью стоящий член через тонкую и мягкую светлую ткань: он не надевал нижнего белья под домашнюю одежду. Изуку принимает, наконец, решение и тянет руку к горлышку пузатого стеклянного шара, немного мешает внутри бумажные трубочки, а после вытягивает одну попавшуюся розовую. Шото хмыкает на его эту извечную жертвенность и решительно тянет вслед за розовой одну зелёную: так будет честно. Изуку чуть улыбается, смотрит Шото в глаза и между ними искрит. Ощущение, будто это их далёкий первый раз. Ну, в каком-то смысле он будет первым: на каждой из маленьких бумажек написано то, что они никогда раньше не пробовали. Это будоражит, заставляет кровь отливать к южным регионам, и вот уже Мидория немного ёрзает и натягивает футболку впереди. Тодороки облизывается и кивает: рзворачивают и читают они синхронно. Изуку пораженно выдыхает глядя на аккуратное, написанное убористым почерком и такое чертовски смущающее: «Римминг. Давно хотел вылизать твою маленькую аппетитную задницу». Шото снова облизывается и чуть трёт дернувшийся и занывший от возбуждения член через штаны: «Я хочу взять у тебя в рот». — Шото, — Тодороки мельком бросает взгляд на своё желание и показывает Изуку, что выпало для него. — Оххх… Придется по очереди, одновременно не… Тодороки перебивает: — Это можно устроить. Глаза его горят, Изуку ощутимо прикусывает губу, наблюдая, как Шото, прихватив со спины, стягивает с себя футболку, распускает волосы, быстро избавляется от штанов и выжидающе смотрит на него, побуждая поторопиться и тоже избавиться от лишнего. Изуку неловко подрывается, чуть не падает, прыгая на одной ноге, запутавшись в шортах, быстро снимает свою поло и остаётся в одних боксерах, но под скептическим взглядом полностью обнажённого Шото сдергивает и их: напряжённый член упруго шлепается о живот. Тодороки физически тяжело оставаться на месте и не кинуться на Изуку. Он медленно ложится на спину, проявляя чудеса выдержки, и поднимает взгляд на лицо Мидории: тот гипнотизирует разом потемневшим взглядом его член, нижняя губа покраснела и припухла от нещадных экзекуций зубами. Он как заворожённый опускается на колени рядом с Тодороки и склоняется вперёд, касаясь ладонями крепких бедер, язык скользит между губ. Шото сглатывает вязкую слюну и хрипло произносит: — «Шестьдесят девять». Изуку выпадает из транса и недоуменно смотрит в разноцветные глаза: — Что? — Поза «шестьдесят девять». — Тодороки смотрит выжидающе, и спустя пару секунд осознания Изуку с полузадушенным писком утыкается лицом ему в живот, пятна румянца ползут на веснушчатые плечи. — О Боже-Боже-Боже! — Мидория вжимается лицом в твердый пресс, и Шото со сдавленным смешком касается его плеча: — Изуку. Мидория косится на него одним глазом, выглядывая из своего импровизированного укрытия. Это всё так безумно стыдно и жарко, что весь живот уже перепачкан смазкой. Господи. Они никогда не позволяли себе ничего подобного, никогда не были так откровенны, и сейчас, спустя много лет и несчётное количество горячечных фантазий друг о друге, каждое слово и действие — как электрический разряд, прошивающий от грудины к паху. Долгое, долгое воздержание, которому теперь настал конец, если они сейчас не остановятся. О, нет, только не теперь. Изуку поднимается, всё ещё багрово-красный, но решительный. Он перекидывает через торс Шото ногу, оказываясь к нему спиной и наклоняется вперёд, упираясь ладонями в тонкий матрас. Член перед его лицом чуть дёргается — он коснулся его дыханием. Изуку наклоняется ещё ниже, чтобы лизнуть на пробу, когда его хватают за бёдра и дёргают назад, так, чтобы лицо Шото было аккурат между его ног. Тодороки сейчас рад как никогда их разнице в росте: Мидория идеально помещается на нём, осталось только… Изуку чувствует, как на поясницу давят сильные руки, вынуждая опуститься ниже, колени разъезжаются, и горячий шёпот обжигает внутреннюю сторону бедра: — Присаживайся, не стесняйся. Ох, чёрт. Кажется, Шото сорвало все предохранители. Такие слова… Изуку всхлипывает от дикого смущения, но подчиняется, опускаясь промежностью прямо на жаждущие его губы и язык. Несдержанный стон звучит в тихой спальне громом, когда Шото с наслаждением широко и мокро лижет от мошонки до самого сфинктера, сжимая упругие ягодицы и не давая отстраниться. Мидория теряется на мгновение от палящего ощущения внизу — всё горит, а перед глазами крупная и твердая, блестящая от смазки плоть. Постанывая и всхлипывая от таких интимных и таких сладких ласк, что дарил ему влажный жаркий язык, Изуку слизывает блестящую капельку на головке и нежными поцелуями спускается по всей длине до самых яичек, ведёт губами обратно по вздувшимся венам — Тодороки ощутимо перетряхивает дрожью, — и когда осторожно берет в рот покрасневшую головку, скользкий язык проникает в него. — Ах, Шо… Шото! — Изуку задыхается, и бесстыдно подаётся назад, насаживаясь: Боже, так хорошо. Это невероятно, так просто не бывает. Язык движется внутри и сладострастные ощущения переполняют Изуку. Его член ноет и трётся о ключицы и грудь Шото, в промежности скользко от слюны Шото, язык Шото глубоко в нём, во рту — вкус смазки Шото и его член… Шото-Шото-Шото! Он со стоном берет в рот столько, сколько может, влажно посасывает и причмокивает от удовольствия, оглаживает упругие мышцы бедер и пресса Тодороки и, не выпуская член изо рта, мычит. Время Шото стонать. Он рефлекторно подбрасывает бёдра вверх, и Изуку давится, закашливаясь. Тодороки тут же отрывается от него, взволнованно смотрит вниз, стараясь разглядеть: — Прости, ты в порядке? Но у Изуку, кажется, напрочь отказали тормоза, похоть сплавила его мозг в пульсирующее одной только жаждой нечто. Он так давно этого ждал. Он снова берет член в рот наполовину, сжимая кулаком у основания, упирает головкой за щёку и с пошлым чпоком выпускает изо рта, водит по губам, дразнит языком щель на головке, а потом опять берёт за щёку. Изуку играется с его членом как с карамельной конфетой. Он сосет с таким удовольствием… Блять. Шото окончательно сносит крышу. Он усаживает зад Изуку обратно, ещё плотнее, утыкается ему лицом между ягодиц, целует, лижет и сосет дико чувствительную кожу, пока тот пытается заглотить его член глубже. Чёрт, Шото и так уже на грани, ещё пара таких попыток и он точно кончит. Он пропускает свою ладонь Изуку под живот, обхватывая кулаком пульсирующий член и начинает двигать рукой. Языком толкается внутрь, быстро проникая и выскальзывая обратно. Для Изуку ощущений становится слишком много, он хнычет от переполняющих его чувств, оргазм почти накрывает его, и он рефлекторно сглатывает, когда в очередной раз опускается ртом на член: головка входит в горло, минуя рвотный рефлекс, он утыкается носом в завитки паховых волос и стонет в голос, кончая, а глубоко внутри по горлу течет вязкая сперма. Когда Изуку перестаёт видеть звёзды, и сладкие судороги немного отпускают, он выпускает член изо рта, снова закашливаясь. Между их телами липко, он только что понял технику горлового минета, а Шото, минуту назад с упоением вылизывавший его зад и трахавший его языком, сейчас кусает его за ягодицу. Господи, блять, Боже. Изуку сползает на футон, сразу ложась на спину, чтобы не испачкать простынь, дотягивается до пачки салфеток, вытаскивает несколько и вытирает сначала живот Тодороки, а после свой. Усталость наваливается разом, и Изуку льнёт Шото под правый бок — его тут же сгребают в крепкие объятия. О том, что они оба — чёртовы извращенцы, они поговорят завтра.