Ugh... Ummm... I want...

Когда Шото расталкивает его в половине пятого утра и ставит между ними вазу, они не говорят — не сейчас. Изуку спросонья раскачивается медленно, он горячий и ленивый, нежится в одеяле и собирается с силами, чтобы подняться. Тодороки прикусывает губу изнутри и тяжело сглатывает. Мало. Вчерашнего было ничтожно мало. Особенно теперь, когда они перешагнули этот чёртов барьер из стыда и страха оттолкнуть друг друга своими желаниями. Они непростительно долго тупили на самом деле, и упущенное нужно наверстывать не теряя ни секунды больше. С Изуку сползает одеяло, открывая его упругую подтянутую задницу, в полумраке видную лишь силуэтом, и Шото прикипает к ней взглядом, вспоминая, безбожно залипает, поднимает руки, теребит свои волосы, распутывает, на автомате перекладывая пряди и заплетая слабую двухцветную косу. Хочется укусить округлую ягодицу. Он знает, что ближе к пояснице есть россыпь светлых веснушек. Господи, веснушки даже здесь. Фанаты часто называют его «Булочкой с корицей». Что ж, их счастье, что они не знают, насколько близки к истине. Потому что Шото ревнует. У героя Деку целая армия фанатов, его любят, уважают, желают, боготворят, почти каждый из них хотел бы оказаться на месте Тодороки. И они ходят по охуенно тонкому льду, хах. Изуку расслабленно потягивается, косится на часы на комоде и зевает — утро немилосердно раннее для выходного, за окном ещё совсем темно, даже не светает, и чтобы выбрать пару бумажных трубочек разного цвета, придется включить лампу, — Шото тянется к выключателю. Когда зажигается теплый жёлтый свет, Изуку закрывается от него руками, как Тень Токоями от солнца, едва слышно недовольно скулит и трёт слезящиеся глаза кулаками. Да-да, это тот самый герой №1, который кладет злодеев штабелями одним ударом, а фанатов — одной сияющей уверенностью улыбкой. Шото тихонько смеётся, а Изуку чуть улыбается ему в ответ. Вчера что-то неуловимо и вместе с тем ощутимо изменилось между ними навсегда. Какое-то предвкушение, поселившиеся в подвздошье, и тягучее напряжение — они оба ощущают это: они стали ещё ближе, хотя казалось, больше некуда. И это, чёрт возьми, восхитительное чувство. Изуку всё же поднимается. Взгляд в глаза — и их улыбки из весёлых и счастливо-нежных становятся очень многообещающими. Они тянутся к вазе одновременно и на мгновение переплетают пальцы внутри, шурша зелёно-розовым ворохом, прежде чем вытянуть по свёртку. На светло-зелёной бумаге быстрыми росчерками: «Без резинки Кончи внутрь». Ох. Они оба уснули, как были, раздетыми, и реакция тела Шото красноречива настолько, что Изуку в смущении утыкается взглядом в розовый листок. Он видел Шото обнаженным и возбуждённым уже бессчётное количество раз, этого и раньше было достаточно, чтобы загореться в ответ, но сейчас Изуку практически чувствует во рту жар и гладкость его члена, как он упирался в щёку изнутри, как распирал его горло… Его утренний стояк прижимается к животу, окрепнув до конца. На розовой бумаге ни единого пустого места: подробно описана каждая мелочь позы, в которой Шото хочет его, и, Господи, коленно-локтевая Изуку из далёких восемнадцати не такая открытая и горячая, как это. Он поднимает взгляд, пытаясь заглянуть, какое из его желаний исполнится на этот раз, и когда Шото показывает ему, у него кружится голова. Вместе это… Румянец жгучего стыда, кажется, не сходит с лица вовсе, начиная со вчерашнего вечера. Чтобы исполнить их желания сейчас, потребуется некоторая подготовка. Изуку молча поднимается, горячо целует Шото в губы и быстро уходит в ванную. Медицинская груша в шкафчике над раковиной. А потом прохладный душ, чтобы не кончить от одних только фантазий о предстоящем. Шото облизывает мокрые от поцелуя губы и провожает его лихорадочно блестящим взглядом, в моментально вспотевшей ладони мнется исписанный розовый листок.

***

Пока Изуку в душе, Шото в нетерпении перетаскивает футон к стене и сооружает из подушек удобную опору под спину — он должен видеть каждую грёбаную деталь того, что произойдёт. Эта фантазия — одна из самых сокровенных и самых давних, ему охренительно повезло сегодня. Ещё на втором курсе, когда он понял, что в Изуку без остатка и насовсем — он по первой панике пытался справиться с этим. Сначала сдерживался и морозился — Изуку тогда очень расстраивался и переживал, думал, что виноват в чём-то, или Тодороки узнал о его совсем не дружеских чувствах, и теперь ему противно, ха-ха, — потом перешёл к просмотру роликов и фантазиям, и как раз тогда наткнулся на это видео. Оно до сих пор хранится у него на планшете в глубоко скрытой и запароленной папке: … съёмка от первого лица, юноша находится спиной к камере, его волосы кудрявые, русые, но слегка отдают зелёным, кожа карамельно-смуглая, покрытая испариной, а голос так чертовски похож на его, что представить себя на месте наблюдателя Шото до неприличия просто, и это Изуку с наслаждением опускается на его стоящий колом член до предела, покачивается и медленно поднимается, чтобы опуститься вновь, это Изуку стонет так, что Шото первые несколько месяцев кончал от этой фантазии за пару минут от начала ролика. И сейчас, совсем скоро это произойдет на самом деле. Пытаясь успокоиться, он проветривает комнату и некоторое время бездумно пялится в окно на сумеречное небо — свежий воздух наполняет лёгкие, холодит обнажённое тело, заставляя покрыться мурашками, и немного разгоняет наваждение. Ненадолго, потому что мысли возвращаются с новой силой: Изуку ушел в ванную, чтобы подготовить себя для него. Тот самый Изуку, что по юношеству не мог даже по имени к нему обратиться, а сейчас ласково зовущий его «Шо», готовит себя, чтобы Шото мог взять его так, как они оба этого желают. Давно ставший идеальным контроль над причудой сбоит, Тодороки чувствует, как раскалилась левая сторона, как по правой руке пополз иней. Надо успокоиться, он ведь не хочет навредить Изуку. Мысль о том, что он может сделать Изуку больно, отрезвляет моментально. И когда он слышит легкие шаги по коридору, от его недавней оплошности не остаётся и следа — его контроль вновь безупречен. Раскрасневшийся, с ещё влажной и прохладной после освежающего душа кожей, Изуку появляется в спальне, на ходу распуская завязки мягкого махрового халата, и Шото шагает к нему, встречая на полпути, стаскивает с его плеч ворсистую ткань, за отвороты тянет за собой к импровизированной лежанке у стены. Изуку льнёт к нему всем телом и для поцелуя ему до сих пор приходится вставать на цыпочки. Шото наклоняется, чтобы ему было проще, за ткань халата прижимая его ближе к себе, и некоторое время они горячечно целуются, пока Изуку не отстраняется, сбрасывая с себя ненужную сейчас тряпку до конца. Эта кожа, усыпанная веснушками, отдающая бронзой в теплом свете лампы, эти рельефные мышцы, эта мягкая полуулыбка… Хочется облизать его всего. Шото, забывшись, тянется к нему, чтобы вновь привлечь к себе, но его без каких бы то ни было усилий толкают кончиками пальцев, и он мгновенно приземляется в заранее набросанные горой подушки. И ведь это даже без использования причуды. Чёрт. Изуку опускается перед ним на колени, оглаживает ладонями щиколотки, голени, выше, и за бёдра тянет чуть вниз, устраивая поудобнее. Не удержавшись, проводит руками по животу, груди, к плечам, и легонько разминает закаменевшие мышцы. Притирается всем телом и нежно целует под подбородок. На стыке двух половин его силы Шото тёплый: его рот, шея, ямка между ключиц, солнечное сплетение, живот и член, — восхитительно тёплый, когда кончики пальцев ледяные-горячие на грани. Он пытается обнять Изуку за талию, но тот предупреждающе пришпиливает его руки к матрасу, хрипло шепчет: — Приятного просмотра, Шо. И разворачивается спиной. Шото словно током бьёт от открывшегося ему вида. Карамельная кожа наконец именно того оттенка, что нужно, усыпана веснушками везде, абсолютно везде, кудрявые волосы не русые, а тёмно-изумрудные, Шото знает, изумительно мягкие, хриплый выдох срывается с губ по-настоящему его, до боли родным и любимым голосом, и Шото всхлипывает от переполнивших его эмоций. Это всё реально. Это на самом деле Изуку седлает его бедра и направляет в себя его истекающий смазкой член, это он сладко постанывая, медленно поднимается, а затем усаживается до конца, с наслаждением покачиваясь. Внутри узко, жарко и влажно — Изуку обильно смазал себя, чтобы принять его без растяжки. Шото зажимает себе рот рукой, глуша свой громкий голос, чтобы не пропустить ни один звук, срывающийся с губ Изуку. И тот стонет, всхлипывает, чуть ускоряясь, и теперь коротко подскакивает на члене, не выпуская его из себя больше, чем на сантиметр. Частые влажные звуки и надсадное дыхание. Если бы не руки Изуку, стальной хваткой прижимающие его бёдра к матрасу, всё закончилось бы очень быстро. Сам Изуку на грани полной потери контроля: его ноги широко разведены, колени разъезжаются по шелковистой простыне, чуть изогнутый толстый член проникает в него под непривычным углом, заставляя всё внутри сжиматься спазмами, вязкая слюна тонкой струйкой течёт из уголка губ, с члена капает прямо на постель не переставая. Шото видит сейчас, как он растянут, раскрыт для него, натертая кожа наверняка покраснела, по спине ручьями стекает пот, мышцы напряжены до предела, лицо, уши, шея, плечи — всё горит от стыда и желания. Больше нет сил сохранять медленный, тягучий темп. Больше. Насадившись до предела, Изуку поднимается, и тут же со стоном резко опускается, срываясь на бешеный ритм: — Шо… Ох, Шо! Так хорошо… Ах, больше, больше! Ещё! — Член почти полностью выскальзывает из него, но легко входит вновь в широко растянутый зад, кожа блестит от смазки, и у Шото слезятся глаза, потому что он не моргает, он, чёрт возьми даже дышит кое-как, урывками, только старается не кончить, пока Изуку с таким наслаждением скачет на нём. — Ох, о Господи, Шо, кончаю, я кончаю! — Изуку! — Шото с громким стоном наконец отпускает себя, не в силах больше держать глаза открытыми, зажмуривается от мощного оргазма, выгибающего тугой дугой всё его тело, и кончает внутрь, заполняя горячей спермой зад Изуку, по инерции продолжающего насаживаться на член. Мидория кричит в голос, забрызгивая свой живот, грудь, и даже лицо. Когда Шото открывает глаза — он давится вдохом: Изуку, приподнявшись и выгнувшись, пульсирует вокруг его члена, и из его растраханной задницы течёт. Блять. Шото тянет его за локоть на себя, снова насаживая до конца под их общий стон, сжимает бедро: — Развернись. Изуку понимает, и, не слезая, в два движения оказывается к нему лицом, чтобы тут же уткнуться в шею, целуя и вылизывая: — Я люблю тебя, Шо, люблю тебя, люблю-люблю-люблю, Господи — Изуку беспорядочно покрывает поцелуями его лицо, шею, плечи. Голос, надломленный и срывающийся, бьёт прямо под ребра Шото без промаха, его сердце сладко и мучительно ноет от каждого звука. Скользнув по бритому затылку и сжав в кулак зелёные кудри на макушке, Шото притягивает его к себе, сразу же глубоко запуская язык ему в рот, другой рукой крепко удерживая на себе за талию. Конечно, если бы Изуку захотел, он бы с лёгкостью сдвинулся, даже если бы Шото приложил все свои силы. Но Изуку не хотел, он самозабвенно посасывал его язык, крепко обнимал за шею и, сладко постанывая, рефлекторно продолжал покачиваться на ещё не до конца опавшем члене. Сперма густо текла из него, и если бы Шото не кончил минуту назад — сделал бы это сейчас, чёрт возьми. От осознания любви и абсолютного доверия к нему, Шото, без преувеличения сильнейшего человека в мире его всегда люто кроет, и чёртова физиология, член только болезненно дёргается на мощную волну возбуждения. Иначе он бы продолжил, о, он бы продолжил… Он отрывается ото рта Изуку под его жалобный всхлип, чтобы тут же присосаться к нежной коже за ухом, и толкнулся бедрами вверх — если бы было возможно глубже… Изуку хрипло стонет, чуть смуглая кожа покрывается мурашками и его ощутимо встряхивает. Член внутри него становится меньше, постепенно обмякая, и движения в растянутой заднице теперь сопровождаются пошлым хлюпаньем. Изуку трётся о Шото всем телом, ластится, лижет в губы и шею. Его левую половину холодит, а правую печёт жаром — Тодороки держит температуру на терпимом уровне, потому ощутимый контраст только распаляет, — он выцеловывает ключицы, облизывает адамово яблоко и продолжает хрипло шептать «люблю». Шото не знает, чем заслужил это, но блять, спасибо, Господи. Начинающийся общий выходной обещает быть охуенным.