Ugh... Ummm... I want...

Край столешницы больно врезался в кожу. Жарко как в духовке, нечем дышать. Мокрые пальцы соскальзывают в попытках удержаться под мощными толчками бёдер сзади. Собственное лицо в отражении глянцевого чёрного лака горит и заливает потом, текущим с висков, волос, кончика носа. Застилает глаза. Изуку со стоном вжимается лбом в обжигающе холодную для раскаленной кожи поверхность — Шото опять замер, толкнувшись до упора, прижимаясь животом к его ягодицам, заставляя беспомощно хныкать, потому что двинуться и насадиться самому нет ни единой возможности: ноги едва цепляют носками пол. Из опор в пространстве — твёрдая столешница, отдавившая все кости, и член Шото, на который Мидория буквально нанизан. Пустая стеклянная бутылочка из-под оливкового масла маячит на периферии зрения где-то опасно близко к краю, но на неё откровенно плевать, пусть хоть вдребезги и по всей только что отмытой до блеска кухне. Всё к чёрту. Тодороки крепкой хваткой за бедра вздёргивает выше, мнет округлые половинки словно тесто, растягивает, раскрывая большими пальцами до саднящей боли. Скользкое, густо-золотое влажно хлюпает внутри, стекает по пояснице, собираясь в прогибе, льёт по бедрам. Там, под ногами, набралась уже приличная лужа, и пара дюймов к росту ему бы не помогла — ноги всё равно бы разъехались. Шото влил в него все остававшиеся полбутылки. Сдернул с него тряпки, загнул на столешню и прижал за шею. А потом откупорил бутылку зубами, облизнул и вставил стеклянное горлышко по самое фигурное расширение и растягивал его, пока масло заливалось внутрь. А когда стеклянный перешеек сменил толстый член, из переполненной задницы хлынуло брызгами во все стороны, как грёбаный фонтан. Шото только сдавленно хмыкнул, выдохнул «Приятного мне аппетита», а дальше как сорвало. Изуку не смог бы сказать, сколько это продолжалось, даже если бы его мозги не превратились в жидкую карамель, которая растеклась и теперь шумела в ушах, но они превратились, и в пустой голове не осталось ничего, кроме «Шото», «Ещё» и «Пожалуйста». В плечо смачно вгрызаются зубы, от боли выгибает почти на излом, но руки удерживают, натягивая назад. Его трясёт крупной дрожью от напряжения, по спине бегут мурашки, когда Тодороки широким мазком проходится по затылку и следом запускает язык ему в ухо. Стон сорвавшимся в скулеж голосом выходит таким измученным, что Шото кроет до темноты перед глазами. Он снова кусается, зализывает, не переставая, и снова начинает двигать бёдрами, пальцами сжимает соски, и к контрасту температуры привыкнуть невозможно — обжигает холодом и жаром так, что Изуку бессильно сучит ногами и сжимается вокруг члена. Но Тодороки больше не останавливается, пока Изуку, извиваясь и всхлипывая, не пачкает столешницу снизу. Следом спускает сам, наваливаясь всем весом, вжимая размякшего Мидорию до боли — на рёбрах и бёдрах точно останутся синяки. Чуть придя в себя и отдышавшись, Изуку ёрзает, пытаясь устроиться удобнее, но это просто нереально, и Шото тяжело скатывается с него. — Я весь ужин ждал десерт. — Тодороки сыто потягивается, разминая плечи, и оглядывает проделанную работу. К золотым потёкам на смуглой коже добавились белёсые, плечи и лопатки искусаны, а веснушчатые ягодицы разрумянены докрасна. Великолепно. Изуку поворачивает голову, прижимаясь щекой к приятной прохладе, и смотрит на Шото в ответ мутным поплывшим взглядом: — Но мы же не готовили десерт… — Изуку силится вспомнить их ужин с Бакуго и Ураракой, который был словно вечность, а на деле всего час назад. Был шикарный стейк, вино, закуски, уже давно совсем не обидные и очень остроумные подколки Каччана хриплым лающим голосом, нежный смех Очако, уютный полумрак их кухни, где они провели этот вечер вчетвером. Были воспоминания, тихие разговоры, блуждающие мягкие улыбки и чуть насмешливые ухмылки. А потом было долгое прощание, потому что вот так собираются слишком редко, уборка, и... И ни намёка на десерт. Изуку непонимающе хлопает глазами, взглядом спрашивая Шото, о чём он. — У меня на десерт сегодня настоящий синабон. — тонкие губы растягиваются в усмешке, а разномастные глаза очень знакомо блестят из-под густых ресниц. У них сегодня точно не было тех нереально вкусных булочек с корицей, густо политых сливочным сыром и карамелью... Изуку моргает ещё раз, второй, а потом закрывается ладонями, пряча полыхающее лицо. Нет, он никогда к этому не привыкнет. Шото довольно хмыкает и сгребает его со стола, прижимая к себе. Изуку утыкается носом ему в грудь, цепляясь за талию. Стеклянный пузырь, больше чем наполовину заполненный неразвёрнутыми цветными трубочками уже почти год пылится на верхней полке в шкафу.