Неидеальный

      Орион откинулся на подушки. Три месяца воздержания. Три! В паху все взрывалось, еще немного и постыдного спуска не миновать.       Три месяца, что велась осада Ифритской столицы, он глушил мысли об удовольствии пылом битвы и радостями побед, но теперь оголодавшее тело, вымытое и умащенное маслом, восседающее на мягком троне, облаченное лишь в тончайшее облако шелковых штанов, наконец поднимало восстание. Орион его не винил. Одно дело — принимать корону из рук двенадцати обрюзгших ифритских эмиров, а другое — праздновать победу в императорском гареме, где вдоль стен расселись прекрасные полуголые наложники, стройный раб в золотом ошейнике все время подливает вино, а в центре, словно огонь, разрастающийся от магического перестука саламандровых барабанов, танцует принц. Пристрастием к танцам Орион никогда не страдал, да и к гаремному разврату испытывал скорее брезгливость, но оторваться от юной красоты попросту не было сил. Принц был идеален. Казалось, что перед Орионом извивается сильное, гибкое тело прекрасной, червонно-золотой птицы с огненным оперением. Ее упругое тело, играя, вьется посреди объятого сумерками зала, падает на пол, струится по гладкому мрамору и снова пышно, легко вздымается кверху, едва не отрывая от земли тонких закованных кандалами-браслетами ног, все яростнее раскрывая багряные крылья.       Орион досадливо дернул щекой: что он будет делать, когда штаны разойдутся по швам? Пытаясь отвлечься, он перевел взгляд на гордость и символ Ифритии — лежащую горкой на блюде бесстыдно-рыжую хурму. Ненавидимая до тошноты, мягкая слизь всегда мутила воспоминаниями, но сейчас даже она не помогала забыться. Орион забарабанил пальцами по подлокотнику, чтобы не вцепиться в промежность. Поднял руку, чтобы приказать музыкантам замолчать…       Сзади раздался еле слышный шорох, будто мышь скользнула к трону. Орион напрягся. Раб. Чуть старше принца. Красивый столь же щедрой, даже чрезмерной красотой, только во всем не дотягивал — чуть тоньше губы, чуть короче ресницы, чуть меньше золота в коже — правда жаркий от этого не меньше.       Раб упал на колени перед троном, коснулся губами пальцев ног. Не так, как надо. Не ткнулся ради этикета, а проскользил всей поверхностью губ: не приветствуя — соблазняя.       — Чего тебе? — спросил Орион угрюмо. На таком краю глупые ласки раздражали. «Не там трогай, — кричало тело. — Не там!»       Раб будто прочел мысли. Осторожно коснулся пальцами ступней, поднялся вверх до колен, а там заскользил к паху горячими ладонями.       Орион сжал зубы.       — Отвали.       Раб взглянул снизу вверх. Распутный, горячий — и даже искусно скрываемые искры страха не сбивали желание.       — Прошу тебя повелитель, — сказал он замирающим шепотом. — Позволь мне…       — Уходи.       — Но ведь твое тело жаждет ласки. Смиренно молю тебя оказать мне честь. Я здесь для твоего удовольствия.       — Убирайся, — вышло резко, но сопротивляться этому готовому к покорности взгляду было все сложнее.       — Возьми меня своей игрушкой, повелитель, я выполню любое твое желание!       Дрожащие пальцы вцепились в пояс, и Орион едва успел перехватить их.       — Совсем сдурел?       Он жестко сдернул с себя руки, но раб не унимался — все рвался к паху, будто это он три месяца махал копьем вместо члена. Боялся за свою жизнь? Хотел вымолить теплое местечко в господской постели? Да ведь старый повелитель еще не остыл, а шлюха уже готова раздвинуть ноги перед новым? Не зря о распутстве огненных ходили легенды. Орион снова поймал жадные запястья, сжал до вскрика и приготовился отбросить раба на пол, но тот взмолился:       — Пощади, повелитель, он всего лишь мальчишка! Ничего не смыслит в любви, а я… я же смогу подарить тебе удовольствие, которое ты нескоро забудешь.       Раб тяжело дышал, в глазах его стояли слезы.       Орион отпустил вцепившиеся в него руки. Вот, значит, как. Не о себе молит, а о своем принце. Спасает от участи, которую, как ему кажется, победитель приготовил проигравшему.       — Кто ты?       — Мариим, старший наложник повелителя.       Орион откинулся на подушки, положил ладони на подлокотники.       — Ты можешь быть спокоен, Мариим. Я хоть и оголодал за месяцы войны, но принца твоего не трону. Закончит свои танцульки — и свободен. А я пойду спать. Ну… в купель и спать.       Недоверие в лице Мариима сменилось удивлением, слезы высохли.       — Я верю тебе, повелитель. — Он поглядел на свои руки, все еще сжимающие завязки на штанах, а потом заискивающе улыбнулся: — Позволь же мне подарить тебе удовольствие в благодарность.       — В благодарность? — горько усмехнулся Орион. — Нет, такого мне тоже не нужно. Иди.       Мариим посмотрел вверх — и теперь в его глазах не было страха. Рыжий огонь в них был чистой похотью.       — Тогда… позволишь ли ты мне сделать это, потому что я хочу тебя, повелитель?       Орион окинул торопливым взглядом зал. Рассевшиеся вдоль стен наложники смотрели с любопытством, стражники у дверей — с равнодушием, а музыканты и вовсе не обращали внимания. Они следили за фигурой в центре зала, что танцевала теперь уже совсем непристойно — поводя бедрами, будто при соитии, послушно выгибаясь и бесстыдно гладя себя. Член от этого зрелища встопорщился, и к нему немедленно прильнули умелые пальцы.       — Позволь мне, повелитель, — раздался горячий шепот между ног.       Орион резко вдохнул. Да сколько же можно противиться тому, что само идет в руки?       — Позволяю, — бросил он, больше чтобы отделаться от назойливого раба.       Мариим заскользил ладонями по шелку, обжигая и без того горящую кожу. Орион чувствовал соблазняющий взгляд, но оторваться от всполохов танцующего огня в центре не мог. Да и не хотел. Если раньше принц двигался легко, дразня мелькающими в просветах подола сильными икрами, загорелыми бедрами, округлыми ягодицами, то теперь он кружился, словно пламя, подхваченное вихрем. Юбка вздымалась к талии и дерзко хвасталась, что под ней — лишь шелковый треугольник, прикрывающий пах, а между персиковыми половинками — и вовсе нитка сверкающих бусин. Орион смотрел то на прозрачную ткань спереди, то на распутное украшение сзади, и член, наконец свободный от пут, тяжело пульсировал, требуя разрядки.       Когда по головке прошелся влажный язык, Орион задержал дыхание. Но уже следующее прикосновение было желанным. Мариим не лгал: мастерства ему было не занимать. Он сжимал пальцы, мерно двигая кожу, дразнил языком и мучил губами, а потом насадился глубоко, так что член скользнул в горло — сразу на всю длину. Музыканты заиграли быстрее, принц завертелся чаще, а Мариим наоборот застыл — так надолго, будто в дыхании и не нуждался; лишь сглатывал, сжимая почти до боли, но и удовольствие даря ни с чем не сравнимое. Орион сжал зубы, сдавливая стоны — не хватало еще при всей этой огненной своре стонать. Но великий Тхеймос, не было еще подобного, так глубоко в горле он еще не кончал. В голове сгустился туман, а перед глазами мелькали то голые ягодицы с блестящими бусинами, то искристая ткань в паху — топорщилась она или показалось? Всего стало слишком много: барабаны гремели, лампы вспыхнули ярче, Мариим глотал чаще. Принц взвился огненным цветком — и вдруг замер. Орион напоролся, как на копье, на обжигающий взгляд огромных глаз — и взорвался. Зажмурился. Захрипел. Он будто падал с обрыва, а потом ушел под воду, где не было ничего — ни звуков, ни запахов, ни света.       Вокруг стало тихо и темно. Все были на коленях, уткнувшись лицом в пол — наложники вдоль стены, музыканты, даже принц. И лишь Мариим сидел, все еще с членом во рту, выпуская его ненадолго, чтобы слизать очередную белесую каплю, а потом снова толкая сквозь губы, лаская теперь бережно и неспешно, даря последние искры тепла и неги.       Почувствовав взгляд, Мариим улыбнулся.       — Благодарю тебя за честь, повелитель, — сказал он, пряча опавшее достоинство в штаны и завязывая ленты. — Мне приказать подготовить купель?       Орион кивнул и поднялся. Когда это в последний раз его шатало после близости? Пора было со всем этим заканчивать. Демонские соблазнители, еще не хватало подсесть на такой огненный разврат. Следовало забыть и пошлый гарем, и совратителя Мариима — а уж греховный танец и подавно. Да и время для развлечений неподходящее: в планах передел земель, назначение халифов, переговоры с ифритскими эмирами. Нахрапом тут проблемы не решить, ведь прав был великий Риванон: «Сила все побеждает, но победы ее кратковременны». Так что требовалось найти советника из местных, того, кто говорит на эмирских языках. Того, кто знает местные законы и традиции. Того, кому он смог бы довериться. Вот поиском такого человека и следовало заняться. Но сначала — купель. И чтобы без воздыхателей.       Когда Орион проходил мимо распластавшегося на полу принца, тот даже не поднял головы.

***

      Весь день Орион был тверд, но вечером, когда в его покои осторожными тенями скользнули евнухи, неся на подушках легкие шелковые штаны, мягкие домашние туфли и драгоценные украшения, язык присох к небу и прогнать их не получилось. Так что Орион стоял и терпел, пока они натирали тело маслом, завязывали ленты на штанах, украшали волосы золотым венцом, грудь — массивным ожерельем, а запястья — высокими браслетами. От ласки шелка затеплело в паху, от тихого золотого перезвона по спине пробежалась приятная искра, от приторного запаха лилии и меда сердце забилось чаще. К тому времени как евнухи безмолвно удалились, в штанах уже разгорелась похоть, а пальцы дрожали в предвкушении.       Как и в предыдущий день, все началось с ужина: наложники стояли на коленях, держа перед ним благоухающие блюда, и, как и вчера, Орион выбрал лишь то, что смог опознать по внешнему виду — сферы пряного риса, печёные мятные лепешки, ломтики ананасов; остальное взмахом руки отослал. На хурму даже не посмотрел. Запив остроту и сладость вином, он вымыл руки в поднесенной чаше и теперь дал знак музыкантам. Начинайте.       Тяжелые двери распахнулись, и принц, как и вчера, поплыл к ложу. С первыми перестуками барабанов он заструился в танце, а Мариим, отделившись от группы наложников, не дожидаясь приглашения, скользнул Ориону между ног.       — Не торопись, — сказал Орион строго.       — Я слышу тебя, повелитель, — понимающе улыбнулся Мариим.       Танец снова начался почти невинно. Одет принц был в такую же юбку, только сумеречно-синюю с россыпью серебристых звезд, а тело его вместо драгоценностей переливалось сверкающими узорами, нанесенными тонкой кисточкой. Сдерживающие магию браслеты перетягивали запястья и лодыжки, небольшие бриллианты блестели в сосках. Ленты в волосах на этот раз были белые, будто тоже нарисованные тушью на черном шелке волос; они струились вдоль спины магическими ифритскими письменами.       Следуя приказу, Мариим растягивал удовольствие: долго ласкал губами, посасывал головку, опускался ниже, чтобы поиграться с мошонкой. Вскоре между ног полыхал новый пожар, и Орион едва держался, чтобы не начать толкаться в умелый податливый рот. Было бы еще лучше схватить за темный затылок и жестко насаживать на себя в угодном телу ритме, но для этого пришлось бы оторвать взгляд от танцующего принца, а в этом волшебстве не хотелось пропускать ни движения. Ведь только так можно было представлять, что на члене — эти пухлые гранатово-красные губы, а снизу вверх на него смотрят эти горящие глаза.       Барабанный бой отдавался дрожью юного гибкого тела. Узор оживал, притягивая взгляд, туманя голову, стирая память. Казалось, нет ни будущего, ни прошлого, есть лишь эта заколдованная красота — и готовый извергнуться вулкан между ног.       Принц добавлял огня — тянулся руками, будто умолял дотронуться, будто тоже желал быть рядом, стоять на коленях вместе с Мариимом, сражаясь за возможность коснуться языком, обхватить губами, подставить рот под готовое брызнуть семя. Орион смотрел на эти тонкие руки — вздымающиеся в страстном полете крылья, перетянутые браслетами. На внутренней стороне левого запястья из-под золота выставлялись черные разводы татуировки, будто корни дерева или стебли цветка. Червячок воспоминаний ткнул в помутненное сознание, но где он видел похожую татуировку, Орион вспомнил намного позже, глубокой ночью, лежа расслабленным и удовлетворенным в купальне.       Что же, еще один повод забыть дорогу в гарем навсегда.

***

      Принц опустился на колени и уткнулся носом в пол, подметая розовый мрамор черным хвостом.       — Встань.       Орион внутренне скривился. Приказывая привести принца в свои личные покои, он точно упомянул про приличную одежду — и это огненные называют приличием? Кроме обычной юбки, на принце был бессмысленный кусок обтягивающей материи, прикрывающий грудь до ребер и руки до пальцев. Странная одежда топорщилась на проколотых сосках и полностью открывала плоский живот с рубиновой серьгой в пупке. Такая игривая невинность соблазняла чуть ли не больше, чем полное обнажение.       — Сядь, — сказал Орион, указывая на кресло с другой стороны низкого стола. — Выпей.       Увидев, что Орион сам наливает вино в бокалы, принц с ужасом бросился к столу и силой вырвал кувшин. Руки его дрожали — пара багровых капель брызнула на скатерть. Когда бокалы были полны, он послушно сел. За все это время ни разу не поднял глаза и даже не взглянул из-под ресниц, лишь однажды покосился на стопку писем с эмирскими печатями, что лежали на подушках.       Орион сделал глоток. Терпкая пряность защипала язык.       — Это правда, что ты обучен говорить на всех двенадцати языках огненных эмиров?       Принц сидел прямо, перекинув хвост через плечо и положив руки на колени. Если он и удивился вопросу, вида не подал.       — Правда, повелитель.       — Зачем?       — Я сын младшей наложницы императора, и по достижению совершеннолетия мне суждено быть отданным в подарок одному из эмиров.       — И ты достиг совершеннолетия?       — Три месяца назад, повелитель.       — Твой отец уже выбрал эмира?       — Нет, повелитель. Я лишь прошел смотрины.       — Смотрины?       — Я провел с каждым из двенадцати эмиров ночь.       Орион подавился вином, и принц быстро добавил:       — Трогать меня им было запрещено. Я лишь развлекал их беседой, танцами, игрой на диадали и партией в инкье.       Орион разглядывал красивые пальцы, унизанные тонкими золотыми кольцами. А потом взгляд его примерз выше — к чуть задравшемуся рукаву и черным разводам татуировки, выглядывающим из-под золота браслета.       — И кто из эмиров тебе больше всего понравился? — спросил он наконец.       Принц вскинул удивленный взгляд — лишь на секунду.       — Понравился, повелитель? — он снова опустил глаза на свой бокал — к вину он так и не притронулся. — Эмир Энсала клеймит своих наложников, эмир Данар делит их с пятнадцатью сыновьями. Эмир Града отправляет неугодных спать в конуре с саламандрами, а эмир Акаримтан отдает виверне. Каждый из них приготовил для меня участь в равной степени незавидную, так что если ты желаешь подарить меня, повелитель, выбор за тобой. Но если моя судьба беспокоит тебя хоть ничтожно, молю об эмире Салаире. Он плохо слышит и мало видит, зато ничего страшнее вытирания слюны с его бороды меня в этом эмирате не ждет.       Орион залпом допил вино. Оно обожгло горло и противно скользнуло в желудок. Но на душе было противнее. Он налил себе новый бокал.       — Во время подготовки как… как подарка, тебя обучали лишь языкам, или в тренировку входили и другие знания?       — Мое обучение было многогранно, повелитель. Я могу нарисовать точную карту каждого эмирата, перечислить расположение огненных шахт, назвать имена всех наследников. Я также знаю все о самих эмирах, начиная от любимых блюд до расцветки перин в их спальне.       — Значит ли это, что ты можешь быть моим советником в переговорах с эмирами?       Некоторое время принц сидел неподвижно.       — И ты… доверишься мне, повелитель?       — Я предлагаю тебе уважение и работу вместо клейма и жилья с огненными ящерами — разве у тебя есть причины обманывать меня?       Принц взглянул — и на этот раз в его глазах не было бездумной покорности.       — Клянусь мудрейшим Ибиусом, я не подведу тебя, повелитель.       — Докажи. — Орион положил руку на стопку писем. — Два дня назад я приказал каждому эмиру отдать мне старшего сына заложником.       — И они согласились?       Орион досадливо скривил губы.       — Слишком легко. — Он протянул один из свертков принцу: — Мой переводчик утверждает, что обмана нет, все как один пишут о старших сыновьях. Но чую сердцем, здесь что-то нечисто.       Принц взял письмо, пробежался глазами по черным завитушкам.       — Их согласие неудивительно, повелитель. Это письмо расплывчато, как, я полагаю, и твой приказ. Они пришлют тебе старших сыновей своих наложниц, а не жен. А такие дети не больше чем разменный уголек; их судьба и так стать подарком — в гарем или прислугой.       — Я так и знал, — Орион смял и откинул письмо. — Лживые огненные землеройки! Завтра вызову каждого на личный разговор — и я хочу, чтобы на каждой встрече при мне был ты. — Он осушил бокал, успокаиваясь. — Сейчас можешь идти.       Принц опустился на колени, коснулся губами пальцев ноги. Забранные в хвост волосы прошлись по ступне мягкой кисточкой. Злость в груди испарилась, оставляя лишь легкий дымок любопытства. Орион поднял красивое лицо за подбородок.       — Как тебя зовут, сын младшей наложницы? — он не удержался и провел большим пальцем по гранатовым губам.       Принц, кажется, задержал дыхание.       — Китар, повелитель.

***

      Орион засопел. За три недели он привык ко всему — к запаху теплого меда, идущего от черных волос, к нежности длинных пальцев, которых случайно касался, к виду гладкой бронзовой кожи, мелькающей в разной, но неизменно распутной одежде. С чем он никак не мог смириться, так это с расчленяющим вниманием темных глаз. Очевидно, приказ смотреть в пол был дан неспроста. Однако с каждым днем Орион все чаще напарывался на осмелевший взгляд, пронизывающий, словно северный Скрион. Вот и сейчас тонкие пальцы терли запястье с разводами татуировки, а испытывающая чернота сверлила Ориона. Эти знаки уже знакомы. Будет спорить.       — Этот приказ, повелитель, — начал Китар. Голос его был тихим, манера — кроткой. Орион часто гадал, где было больше откровенности, в распутности танцев или сдержанности в работе.       — Что с ним?       — Ты отнимаешь Эртоганскую шахту у эмира Данара и даришь ее эмиру Салаиру?       — Салаир был первым, кто сдался мне, я хочу его наградить. Данар же был последним, чем заслужил наказание. Шахта — на их границе. Разве в этом нет справедливости?       Китар положил кисточку на подставку, предварительно капнув на нее маслом, чтобы не засохла. Письменным инструментам он дарил не меньше заботы, чем Орион — своему пегасу. А уж с какой любовью из-под длинных пальцев выходили буквы, в одном письме — витые, словно деревянная стружка, в другом — острые, будто ломаные перья. Казалось, усердная работа Китару не в тягость, ни разу еще он не пожаловался на усталость или голод. Вот и сейчас, под вечер, смотрел покрасневшими от напряжения глазами и потирал подушечки пальцев, с которых уже не отмывались чернильные тени, но говорил спокойно и терпеливо, словно и не корпел над бумагами с рассвета.       — Огонь, что добывают в той шахте, мы называем сумеречным. Он отличается от того, что привык добывать эмир Салаир.       — Огонь есть огонь, я разницы не вижу, — возразил Орион.       — Но ведь и я не различаю восемь десятков видов ветра, повелитель. Ветер для меня либо есть, либо нет, ты же знаешь их поименно.       Орион потер переносицу. Его силы были на исходе.       — Ну и что не так с этим огнем?       — Эмир Салаир привык добывать огонь рассветный — мягкий, послушный и простой в обхождении. Сумеречный огонь — другой. Он ярок, обидчив, жаден до взрывов. Но и ценности в нем несказанно больше. Десять поколений Данаров приручали его, выводили специальный вид саламандр, что умеют его ловить и вынюхивать. Без таких животных эмиру Салаиру сумеречный огонь не добыть.       — Так в чем же здесь сложность? Я прикажу Данару отдать с шахтой и саламандр.       — Саламандры не пойдут в чужие руки, есть особые приручители…       — Значит, пусть Данар отдает и приручителей!       — Эмир Данар скорее отравит, чем отдаст Салаиру своих сыновей. Добыча сумеречного огня прекратится, а казна оскудеет. А сам огонь, никем не усмиренный, разбудит вулкан. — Китар придвинул руку, несмело соприкоснувшись пальцами: — Твои мотивы верны и благородны, повелитель, но ведь и наши устои — не прихоть, а столетия выживания в огненной пустоши. Конечно, ты можешь приказать, и эмиры не осмелятся гневить тебя, но принесет ли выгоду их послушание? «Сила все побеждает, но победы ее кратковременны».       Досада Ориона сменилась удивлением.       — Ты читал Риванона?       Китар опустил глаза.       — Когда годами заперт в своих покоях, однажды устаешь читать «Тысячу и один способ ублажать господина» и просишь принести тебе книги и на другие темы.       В его голосе не было жалости к себе, лишь тоска. Безнадежная и неизбывная. Тоска птицы, чьи крылья связаны с рождения, птицы, что никогда не знала полета, лишь смотрела за полетом других из-за прутьев своей клетки.       — Ты был заперт в своих покоях?       — Всю жизнь, повелитель. Помимо гарема и зала для тренировки танцев, визиты сюда — самое далекое путешествие, что я совершал.       Колкий ночной ветер пустыни — Арран — ворвался в покои, вздымая занавеси. Китар обнял себя, будто стараясь согреться.       — В заключение разговора об эмирах, повелитель. Если ты желаешь наградить одного и наказать другого, просто поменяй их места за праздничным императорским столом.       Орион помедлил, глядя на длинные пальцы, сжимающие предплечья — птичьи коготки, сжавшиеся вокруг хрупких веток.       — Ты мерзнешь? — спросил он, оглядываясь на огромные распахнутые настежь окна.       — Здесь всегда сильный ветер, а я привык согревать себя магией.       Золотые браслеты жалобно звякнули, словно тоже сожалея о сдерживаемом тепле.       Орион потянул на себя тонкое запястье, прикоснулся к замку магией, и обруч разжался, падая на стол двумя ровными половинками. Та же участь ждала другой браслет.       — Я помню, каково это, лишиться магии, — сказал Орион на восхищенно-вопросительный взгляд. — Семь месяцев я носил подобные браслеты в вашей темнице, такое не забывается.       Румянец казался почти багряным на тёмных щеках. Орион приглашающе махнул рукой, и Китар осторожно подставил лодыжку. Юбка услужливо разошлась в клиньях, оголяя ногу до самого бедра. Губы так и требовали прижаться к узким пальцам, грациозному взъему, выступающей косточке, но Орион сдержался, лишь погладив вдоль нитки сухожилия, бегущей к мизинцу. Третий браслет распался бесшумно.       — А еще я помню грязного оборванца, который носил мне, умирающему от голода, подгнившую хурму.       Китар молчал. Глаза его пристыли к последнему браслету, сдерживающему магию.       — Спелая хурма вызвала бы подозрения, — сказал он негромко, будто признаваясь в преступлении. — Я выменивал ее у поваренка, который шел кормить саламандр.       — Поэтому ты мазался сажей и одевался в тряпье? Признаться, я не сразу узнал тебя, мой юный спаситель. — Орион указал на левое запястье — свободное, будто обнаженное. Цветок огненного лотоса, что раньше скрывался под браслетом и выставлялся лишь тонкими черенками, теперь открылся во всей красе: блестящие от лавы листья, кремовые лепестки и в центре — коробочка с искрами-семенами. — Почему ты не сказал мне? Китар громко вдохнул, когда пальцы Ориона коснулись последнего браслета.       — Я не думал, что ты вспомнишь, повелитель.       Орион прошелся магией по золотому замку.       — Я хорошо помню своих врагов, принц Китар, но своих друзей я помню еще лучше.       С мягким стоном Китар запрокинул голову. Грудь его трепетала, будто он заново учился дышать, мышцы живота сжимались, рубиновая сережка поблескивала при каждом отчаянном движении. Жар от него обжигал пальцы, но Орион был не в силах убрать руку. Фантазия не жалела красок, рисуя это горячее тело, содрогающееся у него в руках.       Отдышавшись, Китар открыл глаза — пьяные от нахлынувшей силы. Он смотрел и кусал губы, от чего они становились еще краснее.       — Правду ли говорила госпожа Истэр, повелитель? Что ты скоро уезжаешь?       Орион опустил руку. В груди задул новый ветер — промозглый холодный Галле.       — Это правда. Уезжаю завтра с рассветом. — Если бы он мог, уехал бы и сегодня, сейчас, три дня назад; каждый вечер, оставаясь один, он давал себе зарок уехать с первым лучом солнца, но когда утром за занавесями шуршали знакомые шаги, запах меда кружил голову, темный взгляд обжигал душу, его решимость обращалась в пепел. К тому времени, как горячие губы прижимались к ногам, он уже знал, что останется до вечера. Но больше медлить было нельзя. — Принцесса Ориана выходит замуж, я не могу не присутствовать на венчании сестры.       Китар опустил глаза к бумагам. Лицо его было спокойно и собрано, когда он вытер масло тряпицей и макнул кисточку в банку с тушью.       — Оставишь ли ты госпожу Истэр своей наместницей? — спросил он, будто невзначай.       — Истэр нужна мне в Сильфе.       Кисточка замерла, едва коснувшись пергамента. Китар вскинул недоуменный взгляд:       — Молю тебя передумать, повелитель, — сказал он пылко, не замечая, что вокруг щетинок разливается черное пятно. — Госпожа Истэр — лучший из твоих генералов. Арьен вспыльчив, его терпения не хватит на уговоры эмиров. Каринтер не скрывает своего презрения, он жесток и примется мстить за старые обиды. Фаринида тоскует по дому, наши беды будут ей безразличны, и к советам моим она не прислушается. Уверяю тебя, повелитель, госпожа Истэр…       Орион прервал его жестом.       — Тебе не изменить моего решения. К тому же, у меня есть наместник получше.       — Кто, повелитель?       — Ты.       Китар охнул. Кисточка выскользнула и покатилась, испачкав черным руку, стол, а потом и розовый мрамор.       — Повелитель… но ведь я всего лишь сын младшей наложницы, — прошептал он. — Разумно ли это?       Орион вернул кисточку на место.       — Какое мне дело до статуса, если я доверяю тебе? Если вижу, что Ифритию и ее законы ты знаешь лучше иных калифов? Что равного тебе в уме и мудрости еще поискать?       — Что скажут эмиры?       — Что они могут сказать, когда ближе тебя наследников у императора не осталось? — Орион накрыл вымазанные чернилами пальцы и сжал, подбадривая. — Оставь сомнения: охраной тебе я оставляю сто тысяч моих воздушных воинов. Неподчинение тебе будет оскорблением мне — а я жестоко караю неподчинение. Если будет нужно — на всех надену браслеты.       Китар упал на колени и принялся покрывать его ноги поцелуями.       — Прекрати, прекрати, — вскрикнул Орион, перехватывая его по обе стороны лица ладонями и заставляя соприкоснуться взглядом. — Прекрати… Ты заслужил это, слышишь?       Хотелось смотреть в это лицо вечно: ловить черные искры между ресницами, гладить тёплое золото кожи, чертить пальцами высокие рельефы скул. Сердце горело, стучало, ныло. Если бы только можно было запастись этим жаром впрок, запереть в бутылке запах медовых волос, взять с собой больше, чем воспоминания, что будут стираться, будто песок, уносимый ветром.       Китар замер в ладонях, лишь прикрыл глаза. Осторожная птица, что только-только научилась доверяться, пригрелась в руках хозяина.       — Ты… так больше не пришел в гарем, повелитель.       Орион опустил руки. Время позднее, кажется, пора остаться одному.       — Гаремы для меня — чуждый ритуал. Я приходил, отдавая долг традиции. Теперь в этом нет нужды. — Он придвинул ближайшее письмо и уставился в него, не видя буквы. — Я не привык брать, ничего не давая взамен.       Китар сложил руки на коленях.       — Возможно, сегодня… ты позволишь мне станцевать для тебя? В последний раз?       Прийти означало подвергнуть себя пытке. Огнем. Но разве этим глазам можно отказать?       — Я приду, — сказал Орион, стараясь не дрогнуть, когда по пальцам на ноге мазнули пламенные губы.

***

      Весь гарем лежал ничком, приветственно уткнувшись носом в пол. Когда Орион шагал к ложу, Мариим приподнял голову, призывно улыбаясь. Отвечать на улыбку не было желания.       Вина не хотелось, от вида еды мутило. Трон был жесткий, лампады — ярки, хурма нещадно воняла. Хотелось прочь, в воздух, на волю. Если бы только он мог, он уже давно сидел бы в седле, глотая рев южного ветра. И только одно удерживало на земле. Один.       Поймав его нетерпеливый взгляд, музыканты взялись за барабаны. С первыми нотами двери распахнулись, и на пороге, как всегда идеальный, показался Китар. Юбка — на этот раз черная — бурлилась вокруг лодыжек золотой окантовкой. Глаза, щедро подведенные сурьмой, хищно блестели. Между сосками, как и в первый раз, искрила цепочка. Сегодня он был огненной птицей. Настоящим фениксом.       Барабаны взбивали воздух, будто пену. Китар то взлетал, то бросался на пол; его магия гуляла, наслаждаясь свободой, пробегаясь искрами вдоль рук, пылая вокруг подола, подчиняя огонь в лампадах. В черных глазах полыхала страсть — но в душе Ориона она отдавалась сожалением о несбыточном. Зрелище выворачивало душу, обращало желание в печаль, мучило-крутило-выжимало, и Орион закрыл глаза, прогоняя знакомый до черточки образ. Только стало лишь хуже, ведь теперь он точно знал, как пахнут эти волосы, как улыбаются эти губы, как греет темная кожа. Понимание, что расставание неизбежно, что уже утром он покинет Ифритию и вернется в одиночество и холод, стискивало желудок. При этих мыслях внезапные прикосновения к завязкам — чужие, неуместные — лишь добавили досады. Хотелось сбросить докучливые руки, оттолкнуть настырные пальцы, приказать Марииму остановиться.       Орион вцепился в подлокотники, решаясь встать и прекратить невыносимую пытку, как вдруг музыка оборвалась на полуноте. Раздался вскрик и звонкий удар. Орион открыл глаза.       Мариим лежал на полу, держась за наливающуюся алым щеку, а прямо перед троном стоял Китар. Грудь дрожала в тяжелых вдохах, глаза полыхали гневными слезами. Он сжимал губы, то ли силясь заговорить, то ли не давая словам вырваться, но так и не открыв рот, бросился прочь из зала. Черное золото мелькнуло между колоннами, словно хвост роскошной ускользающей птицы.       Орион поднялся, но Мариим остановил его, хватая за запястье.       — Будь милостив, повелитель, — начал он, но от резкого взгляда смутился и бухнулся лицом в пол.       Окруженный стражниками, Орион вышел из гарема. Анфилада резных арок вела его вдоль объятого сумерками сада, холодя ветерком кожу, наполняя уши шепотом фонтанов и переливами птичьих голосов. У кружевного входа, занавешенного плотной драпировкой, стражники выстроились вдоль стен. Орион шагнул внутрь.       Покои огненного принца были роскошной клеткой, с беломраморными колоннами, что упирались, будто толстые прутья, в высокий сверкающий купол. Курильницы дымились жасмином и гвоздикой, кружа голову тяжелой пряностью после свежей прохлады сада. Единственное окно — зарешеченное — едва пропускало ветер; он пробирался внутрь тайком, словно вор, и замирал по углам, боясь потревожить волшебно-звездные занавески. Пол в комнате скрывался под узорчатым ковром и горами вышитых подушек, стены были расписаны золотом и лазурью, на потолке порхали синегрудые иволги и венценосные зимородки. Птицы были прекрасны, но даже они не могли соперничать в красоте с Китаром, пусть сейчас, тонкий и сгорбившийся, испуганно обнимающий свои плечи, он казался хрупким воробушком, а не райской птицей. Услышав шорох ковра, он вздрогнул, но не повернул головы.       — Я повел себя недостойно, повелитель, — обреченно прошептал он. — Я заслужил наказание.       Орион остановился, так близко, что мог бы коснуться драгоценной цепочки позвонков. Смахнуть с лопаток золотые ленты. Скользнуть ладонями между клиньями юбки.       — Что ж, я наказываю тебя… откровенностью. Скажи мне, почему ты ударил Мариима.       Узкие плечи дернулись, будто с досадой. Нервно сжались пальцы, вдавливаясь в кожу.       — Завтра ты уедешь. Сбежишь в свои горы, где тебя, конечно, ждет целая стая изголодавшихся соколов. Я лишь хотел в последний раз танцевать для тебя, а ты… — Китар обернулся: взгляд его был тяжелым, щеки горели. — А ты закрыл глаза! Конечно, ласки Мариима куда приятнее, чем какие-то танцы. Да если бы я только…       Он замолчал, словно опомнившись.       Только? Только что?       Орион глянул с холодным вызовом:       — Хотел бы ты быть на месте Мариима?       Китар не двинулся, лишь ноздри вздрогнули, когда он резко втянул воздух.       — Хотел бы ты, чтобы я был на его месте?       Нечего было показывать мальчишке, как полыхнуло от этих слов в груди, как задрожали пальцы, как прокатилось волной возбуждение.       Орион уселся в низкое кресло, покрытое темной шкурой. Мягкий ворс приятно щекотал голую спину, ноги сами собой заскользили по ковру, разошлись в коленях, в паху болезненно напряглось.       Выбрав самую черную виноградину с подноса, Орион лениво отправил ее в рот, а вторую зажал в пальцах, указав красноречивым взглядом.       Второго приглашения не потребовалось. Китар упал на колени. Дополз до кресла прирученным хищником, послушно открыл рот, а когда губ коснулась виноградина, мазнул по пальцам бархатным языком.       — Я не мастер, как Мариим, — сказал он, проглотив.       Орион вытер ядовито-красную влагу с пухлой нижней губы.       — А я не эмир, которому нужна безмолвная игрушка.       Кажется, он сказал что-то важное, потому что черные глаза на мгновение заблестели, пушистые ресницы замелькали чаще. Орион наклонился с поцелуем, но Китар уже потянул завязки, приспустил штаны, обжег дыханием и без того пылающую кожу.       Прикосновения — легкие, несмелые, словно поглаживания перышком — распрямили внутри узел, что стягивал все мышцы: тело расслабилось, голова упала на спинку кресла. Но Орион не позволил себе закрыть глаза: смотрел, как губы прижимаются к стволу, как язык скользит вдоль венок, как краснеют от напряжения щеки. Головка исчезала и вновь появлялась, блестя от слюны. Китар жмурился, тени от ресниц дрожали на щеках паутинкой. Юная неопытность была прекрасна — тем, как не хватало дыхания, как неуклюже он двигал пальцами, как от старания хмурил брови.       Заглотив слишком глубоко, подавился, а прокашлявшись, поднял взгляд, полный жажды, томления и мольбы. Орион сжалился. Схватил черные пряди и потянул себе навстречу, впиваясь в долгожданные губы жадно, глубоко, до стона. Крепко держа волосы, увлек за собой, заставляя вскарабкаться на колени. Упругое тело вдавливало в кресло, кожа обжигала, длинные волосы щекотали грудь. Китар тихо скулил в поцелуй, прижимался бедрами и цеплялся за плечи. Сил разбираться в завязках не было, Орион лишь задрал клинья юбки и дернул вбок прозрачный треугольник, чувствуя, как налитой член влажно ткнулся в живот. Горячий, бархатный, он вздрогнул под пальцами — а стоило Ориону провести пару раз кулаком, брызнул вязкой струей. Китар вскрикнул, стиснул колени, до боли вцепился в волосы. А потом уткнулся лбом в изгиб шеи. Шумное дыхание обжигало ключицу, но пробивало до самого паха.       Пытаясь отвлечься, Орион дал волю рукам. Развязал одну за другой ленты, освободил тяжелые локоны от пут, а потом гладил по всей длине, пропуская черное золото сквозь пальцы и зарываясь в него носом. Очертил узоры вдоль позвонков, невесомо касаясь ребер, чувствуя улыбку в шею. Спустился ниже, оглаживая сквозь юбку мягкие ягодицы, сжимая и чуть разводя в стороны. Ласкал долго — нежно и ненастойчиво — но Китар охотно отвечал, подставлялся и мурлыкал в ухо, и уже скоро по животу Ориона заскользил заново наливающийся жаждой член.       Это было мучительно прекрасно. Желание медленно сводило с ума. Единственная мысль подчинила себе не только голову, но, кажется, и губы, ведь двигались они без приказа:       — Хочу тебя.       Дыхание в ключицу прервалось. Пальцы, перебирающие волосы на затылке, замерли. Губы оставили влажный отпечаток на шее.       — Возьми меня.       Тхеймос всемогущий. Сердце в который раз за ночь ударило в ребра так сильно, что казалось, увидеть утро будет подвигом не меньшим, чем во время битвы.       Зачерпнув скользкой влаги с живота, Орион забрался пальцами под юбку. Тесный вход стыдливо сжимался от прикосновений, позволяя втолкнуться лишь на фалангу. Но Орион терпел. Собирал больше смазки и возвращался, двигаясь бережно, ведомый прерывистым дыханием и короткими стонами. Когда внутри глубоко толкались уже три пальца, Китар поднял голову. Прожег томным взглядом из-под полуприкрытых век, облизал покусанные губы и теперь сам накинулся с поцелуем. Бедра его поднимались и опускались, насаживаясь тягучими движениями, будто в танце. Танце без зрителей, без музыки, без оглядки. Танце, разделенном на двоих.       Орион, казалось, всю жизнь тренировал волю, чтобы сейчас не сорваться. Балансируя на самой грани, он опустил свою райскую птицу на мягкий ковер, подложил под поясницу подушку, ухватился за тесемки и рванул сначала юбку, а потом и прозрачную повязку. Перламутровые бусины разбежались во все углы.       Китар раскинул длинные ноги, приглашая. Идеально гладкая пеканово-медовая кожа, подрагивающие от напряжения мышцы, пульсирующий в предвкушении вход. В другой раз Орион полночи провел бы лицом между этими ногами, но не сегодня. Сегодня хватило сил лишь на то, чтобы прижаться языком к припухшим складочкам, услышать резкий стон, и завестись от него так, чтобы едва вспомнить о масле. Слава Тхеймосу, инструменты для письма хранились тут же, на столе.       Щедро смазав член, Орион уткнулся головкой к горящему центру и начал погружаться — медленно, сладко, неотвратимо. Приглядываясь к порхающим ресницам, прислушиваясь к громким вдохам, он вошел до предела, слился кожей, выровнялся дыханием. А потом неспешно задвигался в жаркой влажной тесноте, будто взлетая с каждым ударом. Через несколько движений пришлось замереть, отгоняя подкравшийся оргазм. Орион потянул одной рукой за цепочку в сосках, заставляя стонать и выгибаться, а другой ласкал красивый темный член, глядя, как Китар кусает губы и скребет пальцами по ковру, шире раздвигает ноги и стонет, доверяется полностью и бесповоротно. Страстный. Красивый. Идеальный. Орион наслаждался, толкаясь глубоко, выходя почти полностью и снова целиком погружаясь, но когда птица под ним трепетно забилась, сорвался в жесткий ритм — почти на грани, на самой вершине. Услышал вскрик, всхлип и, кажется, воззвание к мудрому Ибиусу, и тогда уже отдался на волю шторму, рыча и вбиваясь. Содрогаясь от спазмов горячего входа, что выжимал последние капли, он упал, накрыл Китара своим телом. Вышел.       Отдышавшись, смахнул черные волосы, налипшие на лоб, взял за подбородок и принялся лениво целовать сквозь тяжелые вдохи. Китар, лаская в ответ языком, улыбался.       Они так и заснули на ковре, обложившись подушками и укрывшись мягкой черной шкурой. Посреди ночи Китар выскользнул из покоев, но быстро вернулся. Ночной птичкой юркнул под бок, счастливо выдохнул, когда Орион прижался сзади, обхватил руками, обвил ногами, поцеловал под ухом. Слов было не нужно. И так было ясно, куда ходил Китар и у кого просил прощения. Судя по спокойному дыханию и размеренному биению сердца у Ориона под рукой, прощение было даровано.       Когда на рассвете Орион открыл глаза, проснувшись от осторожных шагов за занавесями, Китар еще спал. Раскинул длинные руки и ноги, подрагивал во сне ресницами, мерно вздымал грудь.       И стало ясно, что не так уж в Ифритии плохо. Жара — терпимая, еда — вкусная, природа… Что ж, красоты здесь и без природы хватает. А еще, не так уж необходимы горы. И главное — глупости все эти свадьбы. Недели, пожалуй, хватит. А потом можно будет вернуться. И отведать, наконец, настоящей хурмы. Ведь что уж там, на тепло Орион подсел прочно. Китар согрел сердце и теперь нужен рядом постоянно. И именно такой: слишком умный и гордый. Перечащий и дотошный. Со спутанными волосами, отпечатком подушки на щеке, размазанной под глазами сурьмой.       Прекрасный. Любимый. Неидеальный.