Шестое чувство

      Angel in disguise - Cinema Bizarre

      вечер 23 октября, утро 24 октября 2008 г.

      У Арсения есть вредные привычки.       Он, бывает, забывает, что уже два года как бросил курить, покупает себе пачку сигарет, чиркает зажигалкой и вспоминает. Мнет сигарету в зубах, раскусывая фильтр, и выбрасывает в ближайшее мусорное ведро. Он разбрасывает вещи по комнате и вместо шкафа использует стул и кресло. Оставляет чашки с недопитым кофе на кухне, в ванной, в комнате, даже в прихожей несколько раз находил.       Арсений рассеянный. Не с улицы Бассейной, но тоже где-то в центре, с видом на город и на внутренний двор. Арсений забывчивый, потому что в его голове не задерживаются мысли о том, что нужно соблюдать порядок и расписание. Арсений не думает о мирском, он постоянно в своей голове, витает в облаках и не редкость, когда бубнит себе под нос.       Арсений — писатель. И Арсению абсолютно все равно, сколько мытых чашек у него осталось и есть ли на завтра чистые носки. В его голове постоянно пролетают строчки из будущих глав, обрабатывается информация и выстраивается логика. Мужчина не знал, как это, по-другому: не думать о своих героях, не переживать за них всей душой, не не забывать про вскипевший час назад чайник на плите, не мусолить десятки страниц Википедии насчёт того или иного интересного термина и феномена. Арсений родился таким, рос и знал, кто он такой и кем будет в жизни.       Властелин пера. Тонкие пальцы нежно касаются чёрной шариковой ручки и выводят аккуратным округлым почерком наметки следующей главы. Он следит взглядом за плавным движением и ловит кайф от того, как пахнут чернила, как рука касается тонкой бумаги и злится, если ставит кляксу.       В жизни Арсений был рассеянным, но когда дело доходило до письма — он был педантичным. И старомодным. Он ещё не был знаменит так, чтобы здороваться за руку с Глуховским или иным другим популярным современником, но знал достаточно коллег по Перу. И пока он единственный, кто предпочитает ручку клавишам, кто пишет текст сначала на бумагу, а потом на электронный носитель, кто готовит материал не только с помощью Всемирной паутины, но и с помощью своей старой библиотеки в гостиной. Арсений — тот вымирающий род писателей, кто чтит память и традиции своих предшественников и учителей, и если и не подражает, то также верит в то, что текст оживает лишь на бумаге, и что книга будет дышать только если писатель сам дышит ей.       Попов сидит в тёмной комнате, где горит только настольная лампа, и грызёт пластиковый колпачок. Его любимая шариковая ручка куда-то закатилась, и пока у него не было возможности купить новую, он исписывал свою тетрадь обычной самой дешевой ручкой из комода.       Ему осталось закончить длинный рассказ всего двумя главами, и редактор уже дышал в затылок, стукая пальцем по часам и намекая, что дедлайн близко. Скоро воспламениться, если Арс не соберёт себя в кучку и не выдавит из себя эти последние тридцать сорок пятьдесят страниц. Но мужчина не мог, он гипнотизировал чистый лист голубыми глазами, искусал колпачок до рваных краев, а после сминал бумагу в плотный ком и запускал себе за спину. Таких же пустых и скомканных там уже было больше, чем десяток, и судя по времени и количеству плотной янтарной жидкости в стакане, этот улетевший комок далеко не последний.       Серега прислал сообщение, и Попов отвлёкся на вибрацию телефона. Серега — его редактор, человек, который первый поверил в потенциал молодого фантаста, который писал только о том, во что сам никогда не верил и презирал. Но от каждой буквы, которые описывали очередные проказы злопамятного фантома или мучения от фамильного проклятья, веяло ужасом и замогильным холодом. У Матвиенко кожа покрывалась крупными мурашками, когда он вычитывал очередную главу, и он просил Попова быть мягче, иначе есть вероятность, что читатели останутся седыми от таких эпитетов, метафор и аллегорий.       Арсений быстро ответил на ещё одно «и как дела?», что все ок, я работаю, дай сосредоточиться, и снова вернулся к чистому листу. От колпачка не осталось ровным счетом почти ничего, и Арс был на грани истерики. Ему не хватало вдохновения, ему не хватало запала, не хватало эмоций для того, чтобы дописать чёртов финал про фокусника-неудачника. Он не мог убить своего персонажа, перо на него не поднималось, но вся логика рассказа вела к тому, что от главного героя не останется ничего: ни тела, ни памяти.       Поздний вечер перетекал в ночь, и ночью работалось проще. Особая магия, в которую Попов не верил, заполняла собой все пространство. Погруженный в сон город, ярко-желтые фонари во дворе, редкий гул от автомобилей — все это умиротворяло. И должно было бы вдохновить, как было всегда, но сегодня явно не его день. Ни слова, ни буквы, даже звука издать не получается. Писатель залпом допивает остатки виски и швыряет ручку в стол, отчего она подпрыгивает, совершает оборот и оставляет жирную синюю кляксу прямо посреди листа.       Смешно.       Попов усмехается и трёт уставшие глаза, ощущая тяжесть на плечах. Тяжесть приближающейся даты сроков сдачи, которую он и так уже дважды переносил. Ему не хотелось думать, что его настиг творческий кризис прямо на пике карьеры, но, судя по раскладу (нет, не карт, Арсений не верил в гадания), но именно так и получалось. Кризис настигает всех, и рано или поздно приходится столкнуться с застоем, и, вроде, теоретически Арсений всегда был к нему готов, знал план действий, и наперёд предсказывал, сколько это может продлиться, но… Сейчас, в моменте, когда в голове звенящая тишина, и ни один образ не возникает перед внутренним взором, как оно обычно бывает, ему очень горько. И непривычно от того, как пусто в груди, и как холодно, и что, ему так казалось, бессмертная муза покинула его на неопределённый срок.       Злиться бы, через силу выдавливать из себя строчки, да только Попов так не может. Он не любит себя заставлять в чем бы то ни было, а уж в своём творчестве вообще считает, что насилие — верный способ испортить все свои труды, даже если первые пятьсот страниц искрились и читались на одном дыхании. Он сам много читал, и на его счету уже давно перевалило за десятки тысяч страниц классиков и современников, и он интуитивно видит, где текст льётся плавно и неспешно, как вода, а где скомкан и выдавлен, как остатки зубной пасты из тюбика.       Мужчина щелкнул выключателем, и комната погрузилась во темноту. Тишину нарушало только мерное тиканье часов, часовая стрелка которых застыла между римскими I и II после XII. Наверно, нужно пойти спать, утро вечера мудрее, утром, может, и получится закончить. А если что, Серега все поймёт, а Добровольский, главный персонаж в их издательстве, ничего сказать не сможет: Попов популярен достаточно, и приносит прибыль стабильно, чтобы простить ему небольшую задержку. Арсений обещает себе, что завтра же с утра допишет предпоследнюю главу, отправит ее на проверку, а потом ещё немного посидит и допишет финал. Все получится, а сейчас — спать, дать голове отдохнуть и дать сознанию время родить новую мысль.       Арсений встаёт из-за стола и падает на кровать прямо в одежде: чёрной свободной футболке и обтягивающих джинсах. Ему все равно, как спать: голым или нет, единственное, что ему было нужно, это подушка на пуху и тёплое одеяло. Мужчина взбивает подушку, кладёт ее поверх руки, свободной рукой укутываясь в пушистое одеяло, которое пахнет каким-то приторным лавандовым кондиционером, и, поворочавшись в минуту, крепко засыпает.       Ему редко снятся сны, ещё реже он их помнит с утра. Обычно после пробуждения в голове тусклыми вспышками остаются только стоп-кадры из сновидений, и они ни о чем не говорят, оставляют после себя утреннюю горечь во рту. Арсений метался по кровати, словно ему снился кошмар, и скулил сквозь стиснутые зубы. Его сознание, зацикленное на концовке своей книги, воспалено и болезненно, и даже во снах его преследует это чувство опустошения и бессилия. Мужчина комкает под собой простынь, и на утро обнаруживает себя на краю большой кровати, без одеяла и подушкой где-то на полу. Он проснулся рано, почти с восходом, и голова разболелась с первой секунды пробуждения. Хотелось ещё немного, и Арс сделал над собой огромное усилие, вернув подушку и одеяло, укрывшись и попытавшись заснуть обратно. Но сон, как и текст, уже больше не шли к нему. Тяжесть в теле и вязкость мыслей — последствия короткого сна, и, видимо, ещё и кошмарного, потому что вся его одежда была мокрой от пота и липла к телу, а вся постель оказалась сбитой, да и сам мужчина выглядел помятым. После неудачных попыток снова уснуть, он встаёт и идёт в ванную. Снимает на ходу с себя всю одежду, бросая ее прямо на пол, и останавливается около зеркала.       Из отражения на него смотрит мужчина чуть за тридцать, с темными волосами, после сна торчащими во все стороны, со следами подушки на уставшем бледном лице, многодневной щетиной и голубыми глазами. Арсений чешет себя за подбородок, опираясь одной рукой на раковину, и оценивает масштабы бедствия. Ему кажется, что выглядит он прямо как типичный представитель их слоя населения: творческий запойный человек, который в своём порыве отключается от внешнего мира, и ему становится все равно, как он выглядит, во что одет и что о нем могут подумать люди.       Холодная вода взбодрила, но не принесла облегчения, и в голове все также продолжало гудеть. Мужчина посмотрел на наручные часы, присвистнув, потому что было восемь часов утра, наспех принял душ и поставил чайник греться. В издательстве его ждут «как можно раньше», и поэтому Арс отправил короткое смс Серёже и снова попытался хоть что-то написать.       Пусто. Обидно.       По телевизору не шло ничего, что могло бы его заинтересовать, и кофе обжигало глотку. Напиток, хоть давно уже перестал бодрить его, все равно продолжал давать ощущение того, что утро настало, новый день начался, а, значит, нужно творить и делать много дел.       Быть писателем — это не только сидеть скрупулёзно часами над текстом, подбирая нужные слова и придумывать витиеватые повороты сюжета. Быть писателем означало также мотаться в издательство, чтобы провести там пару часов с бумагами и редактором. Означало поехать на какую-то пресс-конференцию в центре города или поприсутствовать на премьере новой книги коллеги, просто ради приличия, потому что он тоже не пропускает ни одну. Арсений не любил формальности, хоть и соблюдал их, и считал чем-то вроде должностных обязанностей перед работодателем. Вы печатаете мои книги и перечисляете гонорар за неё, а я взамен буду ездить на всякие общественные мероприятия от вашего имени. Разве что форму не выдают с броским названием «Воля слова» и стопку брошюр в багажник.       Арсений потягивал кофе, стоя босиком на кухне, и разглядывал пейзаж за окном. Погода сегодня серая и пасмурная, серые облака нависали над городом плотными скоплениями, и изредка сквозь них пробивался холодный солнечный луч. За окном — глубокая осень, за окном — меланхолия, за окном почти каждый день дожди. Попов сощурился, пытаясь разглядеть маленькую птичку на дереве около подъезда, и думал, что, может, это он так на резкую смену солнца на тучи реагирует? Ему просто не хватает витаминов? Может. А может не может, и может третья книга выйдет в свет совсем не к концу октября, а, дай кто-нибудь сил, к концу ноября.       Вибрация телефона отвлекла, и Арс прочёл входящее о том, что Матвиенко ждёт его в офисе, и что, только попробуй, блять, не привезти хотя бы концовку главы. Про финал молчу, Попов, но хотя бы это нужно уже сдать.       Арсений тяжело вздыхает, заваривает себе ещё немного кофе, достаёт из холодильника вчерашние бутерброды с хлебом и сыром, и босыми пятками шлепает по кафелю до спальни, которая была совмещена с кабинетом. Компьютер мгновенно отреагировал на прикосновение, когда мужчина пару раз стукнул по клавиатуре, и загорелся приветственным экраном. Что ж, может, если писать сразу в чистовик, то что-то и выйдет?       Арсений находит глазами папку с рабочим названием книги «Попробуй меня удивить» и решает перечитать последние пару глав, чтобы восстановить в голове полную картину, и снова погрузиться в тот мрачный мир иллюзиониста, который вышел из-под его легкой руки. Серые пейзажи, такие же, как и сейчас за окном, одинаковые лица, голоса, истории — все максимально реально. И только главный герой отрицает этот быт, хочет верить в магию, и погружается с головой в техники иллюзионистов. Он выступает на улицах, гонимый полицейскими, он пытается прорваться в театры и цирки, но никому уже не интересно, как вытаскивают шестерку бубен из середины колоды, и никому не нужны гадания, потому что в них почти никто не верит.       Арсений — фантаст, он пишет про реальный мир с нереальными способностями, паранормальными явлениями, порой даже магией, и только в конце, на последних страницах, раскрывает читателю всю подноготную этого ремёсла. Арсений не верил в магов, экстрасенсов, гадалок, проклятия, расклады и прочую, как ему казалось, чепуху. Но разоблачать это, заворачивая очередной фокус и обман зрения в красивый сюжет и сложных персонажей,и сделало его популярным.       Критики говорят о нем, как о Робере-Удене, французском разоблачителе с псевдонимом Гарри Гудини в мире магии, но только Попов сам не занимался ни фокусами, ни иллюзиями, ни тем более не выступал с ними. Мужчина был предвзятым, и порой ловил себя на мысли, что ему мерзко все то, о чем он пишет. Слишком оно неправдоподобно и глупо, но люди скупают его книги, читают, пишут рецензии и им нравится. Нравится немного магии, хоть и за этой красивой ширмой находится более чем логическое и научное объяснение.       Арс собрался с мыслями, коснулся длинными пальцами клавиатуры, и начал писать. Сначала медленно, не спеша, а потом через несколько предложений вошёл во вкус и худо-бедно поставил точку в последнем предложении. Мужчина откинулся на кресле, потирая красные глаза, и чувствовал себя так, словно только что пробежал сто метров наперегонки с Усейн Болтом, и почти не проиграл. Так, сотня секунд отрыв.       Мужчина сохранил файл, и, даже не перечитывая, отправляет его на почту Матвиенко. Через минуту приходит отбивка, что сообщение доставлено, а ещё через пять Серёжа отправляет в сообщении большой палец вверх в знак одобрения. И говорит, что пора в офис, друг.       Арсений допил остывший невкусный кофе и впервые чувствует, как сильно замёрз. Он даже поёжился, растирая плечи, и поспешил накинуть на себя серый свитер и очередные обтягивающие джинсы. Путь от дома до офиса занимал всего каких-то полчаса, но в такую мерзкую погоду ему совсем не улыбалось тащиться общественным транспортом, толкаясь в вагонах и потея в жарком метро. Но Арсений помнил, что права ему вернут только в конце месяца, а такси влетает в круглую сумму: из центра по центру катаются только мажоры, и счётчик крутят так, что ни одной цифры на карте не хватит.       Мужчина вышел из дома, плотно закутавшись в черное пальто с высоким воротником, и спешил до ближайшей станции метро. Он жил в огромном мегаполисе, и часто ловил себя на том, что теряет себя в этом потоке людей и машин, и если находится в местах большого скопления людей, то где-то в груди сильно холодело и накатывала сильная тревожность. Его хороший друг Дима говорил, что Арсу пора завязывать с алкоголем, и что его образ жизни, где существуют только книги и очерки, и с людьми приходится только из практической пользы, доводят его до панических атак. Попов, может, и сам был бы рад по-другому, да, как-то, знаете желанием не горел. Ему был интересен мир в его голове, и изредка — головы других людей. Арсений не считал себя асоциальным, потому что постоянно находился с кем-то на связи, постоянно общался, но Позов лишь качает головой и говорит, что общение по работе и дружеское — разные, Арс, вещи. Переставай уже, а то скоро я тебе не только другом стану, но и врачом.       Арсений спустился в подземку, купив сразу два билета туда и обратно, и стоял на перроне, ждал, когда поезд прибудет на станцию. Время почти полдень, но людей в метро не становится меньше, а наоборот, с каждым часом прибавляется. Молодые, старые, деловые и не очень, одни и парочками, Арсений наблюдал за ними исподлобья, поправляя сползающие на нос очки в черной оправе.       Нет, ему не нравятся люди. Вот если их нужно уличить в обмане — то пожалуйста, Арсений носом землю будет рыть, и напишет об этом новый бестселлер, а так — нет, не интересно.       Скучно и серо.       Когда Арсений уже вышел из метро, зашел в ближайшую кофейню, на улице заморосил противный мелкий дождь. Мужчина поежился от мелких капель, что попадали ему за шиворот и стоял на пешеходе хмурый, недовольный, одной рукой придерживая подстаканник с кофе для него и Матвиенко, а другой плотнее запахивая высокий воротник.       Зеленый свет, означающий начало перехода, замигал, и Арс помедлил всего несколько секунд. Он первым вышел на дорогу, и смотрит угрюмо перед собой, даже не вспомнив о правиле «сначала посмотри налево, затем направо». Внезапно сильная рука потянула его назад, и воротник опасно затрещал, рискуя порваться, а кофе вылетел из рук и разлился кривой лужей на асфальте, смешиваясь с пылью и грязью. Попов не успел ничего понять, но уже в следующее мгновение прижимался спиной к какому-то парню и смотрел на резко давшую по тормозам иномарку, сбившую молодую женщину. Кажется, блять, насмерть.       Его била мелкая дрожь, и он растеряно смотрел перед собой, где-то на периферии сознания понимая, что на месте этой женщины мог оказаться он сам, а потом обернулся через плечо, встречаясь глазами с высоким светловолосым юношей, чьи зеленые глаза лихорадочно блестели и казались несуразно огромными на молодом угловатом лице еще ребенка. Парень все еще держал его за воротник, сжимая его длинными побелевшими пальцами, и в его взгляде читался суеверный ужас, как будто он только что увидел минимум Воланда с его бандой, а не голубые глаза, которые снились ему.       Сука, это снова произошло. Еще один сон сбылся. Неясная смазанная вспышка, визг тормозов, крики женщин, и покореженное тело мужчины в черном пальто. Смутное чувство тревоги, которое подскочило до отметки «паника», когда на переходе до своего университета Антон заметил силуэт из своего сна. Ладони вспотели, и перед глазами все потемнело, и его настигла резкая вспышка головной боли, а во рту появился металлический привкус, как это обычно и бывало. Антон знал, что сейчас увидит: по кадрам движущуюся машину, услышит крик, увидит тело, и всё.       И вот, незнакомый ему мужчина из сна, в таком же черном пальто и обтягивающих тонкие щиколотки джинсах, сделал первый шаг по переходу. Шастун, помедли он ещё секунду, не успел бы, но он резко поддался вперед, и уцепился рукой за то, до чего смог дотянуться, и потянул мужчину назад, прижимая к себе. Мимо со свистом пронеслась серебристая иномарка, и в последний момент водитель дал по тормозам, резина издала мерзкий звук, заскользив по мокрому асфальту, но было поздно: девушка перелетела через капот, и поломанной куклой упала на асфальт, пачкая светлое пальто. На ее лице застыло выражение удивления, и люди, столпившиеся на переходе, застыли от шока и ужаса.       Вокруг воцарилась тишина. Машины, чье движение было разрешено, тоже резко затормозили, и заинтерисованные водители из дальних рядов возмущенно нажимали на клаксон, не понимая причины остановки движения. Только что умер человек, но людей всегда мало заботила чужая жизнь, и они продолжали спешить по своим ужасно важным делам.       Арсений чувствует горячее дыхание и смотрит на молодого парня в изумлении, часто моргая, стряхивая дождевые капли с ресниц, и в зеленых глазах видит отчаяние. Попова словно ударило током.

       24 октября 2008 г.

      — На её месте должен был быть ты, — шепчет Антон сухими губами, резко отталкивает мужчину от себя и устремляется к девушке, лежавшей на мокрой земле. Арсений остается стоять на одном месте, наблюдая за происходящим так, словно оно было из замедленной сцены в кино: водитель выходит из машины и падает на колени перед телом; народ рядом начинает громко гудеть, кто-то завизжал, кто-то почти теряет сознание; голос из толпы кричит что-то про скорую и полицию; светлая макушка парня, который только что спас ему жизнь, маячит впереди.       В его голове набатом звучит «На её месте должен был быть ты».