Шестое чувство

Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу. Чак Паланик © О, ради Бога, придержи язык, дай мне любить! © По-моему, нужно создать горячую линию, где никогда не берут трубку: для тех, кто никогда не следует советам. © ~~~       Город скрыт за стеной снега. Город воет от ветра. Или это воет ветер? Скулит, цепляясь за острые ветви деревьев. Мечется по пустым улицам, разгоняя всех людей по домам. Небо заволокло серыми тучами, и сколько не вглядывайся в них — бесцветное. Небо теряет цвет и обрушивается на город своими белоснежными кристаллами, которые ещё в полёте превращаются в лёд.       Арсений едет в глобус, и дворники смахивают с лобового стекла снежинки, размазывая их хрупкие тела. Разматывая, изламывая, переворачивая. Но новые снова ложатся тонким слоем, превращаясь в талую воду на подогретом стекле.       Дороги почти пустые, и до книжного Арсений доезжает достаточно быстро. Антон должен был ждать его там, и правда, ждал. Замёрзший, заметенный снегом, большой снеговик в чёрном пуховике. Он стоял у главного входа, перепрыгивая с ноги на ногу в попытке согреться, и курил в ожидании. Заметив на подъезде машину писателя, парень облегченно вздохнул.       Писатель выходит из машины, и Антон снова видит на нем чёрное пальто. Неизменное. Чёрное. Пальто. В декабрь. В жуткую пургу.       Придурок.       Заболеет же.       Но Антона это мало волнует. Волнует, но не так, чтобы думать об этом. Думать и раскручивать в голове эту мысль, как запутанный клубок, находя концы и пугаясь. Пугаясь собственных порывов заботы и даже, порой, нежности во взгляде, которая так и проскальзывает, когда писатель снова выдаёт глупость. В нем этой глупости столько, что даже не знаешь, как она там умещается. В этой взъерошенной, не покрытой шапкой голове, которая генерирует гениальные идеи и отвратительные шутки. Шутки, от которых у Антона потом болит живот и сводит скулы, так он смеётся. Заливисто, громко, оглушающе. Вышибая любой другой звук из пространства, топя в нем Арсения, как топят масло в молоке.       Он пропускает писателя вперёд, и их обдувает тёплым воздухом из кондиционера, пробирая до самых костей. Они ёжатся, стряхивают снег, и у Арсения волосы мокрые, тяжелые от налипшего снега. Антон тянется рукой, чуть ерошит его затылок, и ловит на себе недоуменный взгляд.       Зачем. Ты. Это. Сделал.       Словно вопрошали голубые глаза, в которых, кажется, навсегда застыло это неподдельное удивление. Антон не перестаёт удивлять. Нет, он, конечно, ведёт себя, как обычно, но это «обычно» настолько поражает Попова, что… У него не находится точных слов. У него. У писателя. У того, кто складывает и находит слова всю свою жизнь. У него не выходит описать Антона, и только остаётся, что смущаться и сдерживать улыбку.       Но Антон эту улыбку ловит. Лукаво щурится, растягивая губы в ухмылке, и что-то бурчит про «Ненавижу зиму» и «Шапку купи».       Купит. Когда-нибудь.       Арсений стряхивает снег с плеч и проходит сразу в зал, уверенным шагом движется в сторону отдела с научной литературой. Рассекает воздух, и Антон семенит за ним, то и дело вертя головой и разглядывая корешки стоящих на полках книг. Их много. Очень много. И в них можно потеряться, в этом количестве, цифре, которая даже не умещается в голове.       Они останавливаются около высокого стеллажа под потолок, Арсений снимает кожаные, выделанные узорами, перчатки и ищет глазами что-то конкретное.       Они не разговаривали ровно с того дня, как Стас устроил свою вечеринку. Чертов Стас. Чертова вечеринка. Алкоголь, который яд, который под запретом. И Арсений, который на эти запреты член хотел класть, потому что в характере есть такая черта. Тихий, но бунтарь. Спокойный, но чуть что — впадает в ледянящую душу и воздух вокруг ярость. Сдержанный, но один глоток — и Остапа, то есть, Арсения несёт. Далеко и так сильно, что Антон едва успевает за ним. Был в шаге от провала, но схватил за локоть и вернул.       И теперь Арсений чувствует себя должным. Опять. Как тогда, в октябре. Антон не перестаёт его удивлять. Не перестаёт спасать его. Словно оживший, спустившийся с неба, ангел-хранитель.       — И что мы ищем? — голос у Антона хриплый не то от сигарет, не то от холода. Он весь дрожит, до сих пор не может согреться, держит руки в карманах и зябко жмётся в своём огромном пуховике. Арсений поворачивается к нему и одним движением стягивает с шеи вязаный шарф. Протягивает.       Антон смотрит на чёрную материю, которая ещё хранила на себе тепло, а потом в голубые глаза. В них — ни капли стыда. Ни капли сожаления.       — Спасибо. — Антон наматывает шарф вокруг шеи, поверх своего собственного, и почти сразу задыхается от терпкого запаха Попова, которым эта вещь пропитана до последней ниточки.       Сладко.       — Мне нужна книга… — Арсений делает шаг вперёд, ближе к полкам, и пальцем водит по корешкам. — «Энциклопедия Мистицизма».       Антон задирает голову, рассматривая верхние полки, но пока не видит ничего похожего. Арсений тоже. Они стоят, и будто бы увлечены поисками. Ладно, Попов действительно думает только о книге, в то время как Антон рядом больше из вежливости, из услужливости, из чувства долга. Он до сих пор не может отойти от тех пьяных возгласов, и, закрывая глаза, снова и снова видит подернутые дымкой голубые глаза.       Спасибо, что без этого холода, а то бы точно разъел душу гремучей смесью опьянения и оледенения. Даже внутреннее пламя Антона, которое каждый раз распаляется в груди рядом с писателем, не спасло бы.       — Оп!       Антон смаргивает навязчивое воспоминание о пьяном Арсении и смотрит на него трезвого, подпрыгивающего на месте и пытающегося тонкими пальцами подковырнуть корешок толстой книги. Вернее, книгищи. Да это целый фолиант, — думается Антону, и он, делая ещё шаг вперёд, вытягивает руку вперёд, отчего пальто тихо шуршит, и, с трудом, но все же, цепляет корешок и тянет на себя.       Арсений, запыхавшись, расплывается в довольной улыбке.       — Что ж, два метра, наконец, пригодились.       Антон душит в себе желание затолкать эту книгу обратно в ряд, да посильнее, чтобы Попову точно было не достать. Вместо этого, он, двумя руками удерживая тяжеленную энциклопедию, протягивает ее писателю и, не дожидаясь, когда тот примет ее, разжимает пальцы.       И книга непременно бы упала на пол, взметнув пыль и грязь, но чудом Попов успевает подхватить ее, чувствуя вес знаний на своих руках. Мужчина недовольно хмурится, кидает свой фирменный взгляд-я-превращу-тебя-в-лёд.       — Спасибо.       — Пожалуйста.       Антон стреляет в Арсения взглядом метко, навылет, и идёт к кассе. Несмотря на будний день, относительно ранний час и жуткую погоду, в книжном все равно было много людей. Тут пахло тёплым пирогом, книжной пылью и типографией, и эта смесь ароматов окутывала каждого, кто заходил сюда. Окутывала в тёплый плед, заворачивая в кокон. Антон томно вздохнул, петляя до кассы и следя краем глаза, чтобы Попов со своей книжкой наперевес не отставал, и думал, что, наверно, книжные магазины для таких, как Попов — это райский сад.       А стенд с книгами Шеминова — это яблоко раздора.       Он усмехнулся собственной шутке, понимая, что отношение к писателю и его творчество настолько предвзято, что даже смешно. Вот так мнение человека влияет на то, что он делает, даже если он делает это хорошо. Хотя, нет, Стас пишет так же херово, как и поступает. Чертов ублюдок. Как гнусно.       Сначала тихий шорох, а потом сдавленный не то стон, не то крик, заставляет Шаста круто развернуться на пятках.       Бум. Вспышка. Свет такой яркий, что за ним ничего не видно.       Арсений на полу.       Вспышка. Вкус крови. З а п а х крови. Перемешанный с чернилами и свежим переплётом.       Антон слышит шум, и не успевает понять: это толпа или в его голове.       Щелчок. Раз.       Втянуть в себя воздух.       Потянуться к Арсению, который лежит с закрытыми глазами на грязном полу.       Два.       Мотнуть головой, вытряхивая оттуда лишние мысли. Упасть на колени, обхватить бледное лицо руками и неслабо ударить по щекам.       Три.       Зажмуриться от ярких вспышек, шипеть на цветные круги, ненавидеть сейчас плывущие в сознании голубые глаза.       Они — нереальные.       А реальные закрыты, чуть подрагивают, и не открываются.       Четыре.       Глухой удар не то сердца, не то по затылку, и среди белого шума едкие фразы. Не его. И не Арсения. Кто-то третий потешается над ними, заводя толпу и тыкая пальцем, а Антон даже не в силах ответить.       Пять.       Трясти Арса за плечи, да так, что его голова безвольно мотается в такт, стукается затылком о пол и, о Боги, будь на нем шапка — было бы мягче.       Шесть.       Вкус крови на кончике языка, и Антон хмурится, понимая, что оно случилось опять. Видение. Случилось. Опять. Здесь.       Блять.       Шесть.       Арсений с трудом открывает глаза, чувствуя сквозь плотное пальто, с какой силой кто-то сжимает его плечи и трясёт. Его слегка тошнит, и в голове пульсирует. Больно. В затылке, на макушке, во лбу — везде больно.       Семь.       Перед ним маячит лицо Антона, искажённое странной гримасой, и мужчина дергается, сбрасывая с себя историчные руки. Антон не двигается, усматривает в него, словно видит в первый раз.       Восемь.       — А что, собственно, произошло?       Он и сам не узнаёт свой голос, и в зелёных глазах столько облегчения и страха, такого темного и липкого, который расползается по телу неровным строем мурашек, что Арсений и сам пугается.       — Ты просто упал.       Просто. Упал.       Замечательное наблюдение.       Арсений, кривясь, встаёт и чуть пошатывается. Антона тоже качает, и коленки предательски подгибаются, но он собирается с силами и встаёт следом.       Фолиант, сборник историй, фактов, домыслов и теорий, остаётся лежать на полу, и никто не спешит его поднимать. Среди собравшихся вокруг них людей пробегает едва слышный ропот, который доносится до сознания, и писатель вздрагивает. Тянется руками в карманы и шарит по ним, и с каждой секундой его движения все более рваные, резкие, на тонкой грани от истерики.       Шастун делает шаг ему навстречу.       Арсений поднимает испуганные глаза.       — Бумажник. — он сглотнул. — Пропал.       Толпа рассасывалась, возвращаясь в свой бесцельный поток блужданий между книг.       Почему-то Антону смешно. Он не сдерживает смешок, и Арс недоумевает, но растеряно молчит. Молчит, не зная, куда кидаться и что делать дальше. А парень уже вовсю веселится, сдерживает колкие комментарии и, наконец, чуть успокоившись, говорит:       — Что ж, тебя обокрали. В книжном. Писателя обокрали в книжном. Блять, это смешно.       — Это не смешно, Антон. — голос у Арсения сиплый. — Это вообще ни разу не повод для смеха! Прекрати.       — Ой, какие мы грозные. — Антон все же поднимает книгу с пола.       — Съездил, блять, — Попов оглядывается вокруг себя, словно ищет пропажу, но ведь знает: украли. Сначала ударили, оглушили, обездвижили, а потом вытащили. Или наоборот. Черт знает. Не помнит. Не понимает. На сером полу десятки грязных следов, и он вглядывается в них, словно пытается найти тот самый, нужный, воровской.       Бесполезно.       — Пойдём, я оплачу. — неожиданно даже для себя, Антон протягивает ему руку, тыльной стороной вверх. Подаёт ему руку. Антон. Руку. Арсению. Приглашает следовать за ним, мол, пройдемте, сэр, на кассу.       Арсений смотрит недоверчиво, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и от предложения этого хочет отказаться. Он должен от него отказаться. Потому что глупо это — позволить студенту заплатить за себя.       И голова гудит. Мысли смешиваются в одну неясную бурую жидкость, и Арсений качает головой из стороны в сторону. Он в последний раз шарится по карманам, окончательно убеждаясь — обворовали — и разворачивается, чтобы уйти.       Обидно, черт подери. Ему нужна эта энциклопедия. Для коллекции и для работы. И обложка красивая, твёрдый переплёт, за которым — кубометры знаний, которые Арс так и грезил грызть ближайшими вечерами, запивая горьким виски.       Н-да.       Антон не останавливает его, хотя и хочет, позволяет ему уйти. Смотрит в удаляющуюся спину писателя, в очередной раз сталкиваясь с самим собой в битве: он должен купить ему эту книгу.       Он же, блин, помощник его.       Но ему и самому хреново. До сих пор мутит, как будто вывернули наизнанку, а завернуть обратно забыли. Антон сглотнул, крепче сжимая фолиант в руках, и нерешительно топтался на одном месте: куда идти?       Не зная, сколько минут он потратил на бессмысленные рассуждения, Антон все же идёт к кассе. Кладёт книгу, и кассир послушно пробивает ее. Антон оплачивает наличными, отказывается от предложенного пакета и тоже идёт на выход.       Только согревшись, перед самыми дверьми, прежде чем ступить обратно в бушующую вьюгу, Антон крепче кутается и вспоминает, что Арсений так и не забрал шарф.       Покрепче обмотав его вокруг шеи, натягивая чёрную вязку почти до глаз, Антон на секунду теряется в арсеньевском запахе, но быстро собирается обратно и выходит.       В грудь сразу бьет ветром. Беспощадно рвёт полиэстер. Проникает до самых костей, пробивает до костного мозга, и все мысли исчезают разом, оставляя только колючий холод и желание добраться до дома как можно скорей.       Но вместо этого, Антон ищет глазами машину Арсения и, к своему удивлению, находя ту на парковке, почти бегом спешит к ней.       Арс сидит, сложив руки на груди и ждёт, когда Антон усядется и захлопнет дверцу.       — Ты долго.       Закат зелёных глаз.       — Держи свою книгу. Тяжеленная, что пиздец.       На колени опускается энциклопедия, и Попов почти брезгливо пытается скинуть ее, но в последний момент останавливается и шумно выдыхает.       Ладно. Будь по твоему. Я уже понял. Я в с е понял.       Хотя ничерта нет, Шастун, я все ещё одного не понимаю.       — Какого черта? Я же сказал, что не надо.       Не столько его расстроил сам факт кражи, как то, что у него отобрали возможность получить книгу. Обходной путь в лице Антона, конечно, случился, но купить книгу самому было каким-то заданием. Проваленной миссией.       — Ты как себя чувствуешь?       Антон игнорирует вопрос, пристегивая ремень безопасности и ерзая, устраиваясь поудобнее. Салон был мал, и колени упирались в бардачок, и даже если отодвинуть сидение до самого конца — все равно неудобно. Машина у Арсения неудобная.       — Паршиво.       — Может тогда на такси? — Антон хотел было что-то добавить, но тут же захлопнулся, потому что взгляд у писателя, который тот метнул на него, слишком красноречивый. Гордый, он такой гордый, словно на этой гордости вся его жизнь и строится.       Они выезжают с парковки, и, казалось, что до издательства рукой подать, но из-за бурана, плотным кольцом окружившим город, они ехали с черепашьей скоростью. Вдвоём в машине, в полной тишине, и каждый из них то и дело громко вздыхал, намекая друг другу.       Скажи. Хоть. Что. Нибудь.       — Арс, — Антон прижимается щекой к холодному запотевшему окну и пытается сквозь мутное марево разглядеть хоть что-то.       — М? — мужчина не отрывает взгляда от дороги, хотя очень хочет посмотреть сейчас на мальчишку справа.       — Ты больше не пьёшь?       Вопрос повис в воздухе, остановив время.       Арсений задумчиво тянется рукой к подбородку, выстукивая ритм, и напряжённо молчит. Переваривает. Вспоминает. Думает, что ответить, и думает, стоит ли соврать. В голове копошится целый рой мыслей, и каждая из них трогает за нутро, которое после вечеринки Стаса до сих пор похоже на комок оголенных нервов.       Болезненно пульсирующих.       Антон с шумом выдыхает, касаясь губами чёрного шарфа. Вдыхает в себя запах Арсения, пропускает через себя, а он застревает комом в глотке и сдавливает.       Арсений душит.       Антон отрывается от окна, и, замерев на секунду, резкими движениями начинает стягивать с себя удавку. Шарф путается в капюшоне, и Антон мысленно проклинает себя за то, что вообще согласился его взять. Шарф скользит в руках, словно неуловимый змей, и Антон пропускает его между пальцев, чувствуя собственное тепло. Тепло, вплетенное теперь в крупные узлы, тепло, которое он отдаёт Арсению. Небрежным движением швыряет на колени мужчины, и тот вздрагивает, как от удара.       — Я… Я не буду пить также. — Арсений не моргает, чувствуя жар. — Я не дурак.       — Ты придурок. — фыркает в ответ парень, обиженно складывая руки на груди крестом и отворачиваясь к окну. Будто там было что-то интересное, будто что-то было видно.       Они двигались слишком медленно.       Слишком. Медленно.       Дави. На. Чертов. Газ. Арсений.       Он и сам чувствовал, как напрягается, и что хочет уже быстрее попасть под стеклянные своды издательства, в котором можно затеряться. Спрятаться от Антона, который последнее время то и делал, что укоризненно цокал и качал головой, не упуская момент припомнить.       — Антон, я… — зачем ты оправдываешься? — Я честно так не буду. Мне и самому не хочется, верь или нет.       — Ха, — Антон нервно закусывает костяшку пальца. — мой батя также говорит.       Ах.       Арс от неожиданности поворачивает голову на Антона, смотрит большими глазами, и тот сразу же жалеет, что вообще завёл этот разговор. Так часто жалеет. Невероятно. Невероятно, что один человек смог заставить Шаста теряться в собственных чувствах и ощущениях, без того намешанных в нем опасным взрывным коктейлем.       Им громко сигналят, и Арсений отворачивается, крепко сжимая руль одной рукой, а другой переключая скорости.       Остаток пути до издательства они едут в полнейшей тишине. Больше никто из них не осмеливался раскрывать рот и издавать звуки, опасаясь, что кто-то взорвется. Антон не хотел быть проткнутым очередным ледяным кинжалом, а Арсений не горел желанием сгореть заживо.       И пока они добирались, миллиметровыми движениями в сторону левого берега Москва-реки, на город наползали сумерки, своими темно-бордовыми щупальцами захватывая сначала часть, а потом и все небо.       Фонари зажглись желтым светом.       Дворники исправно не давали липкому снегу заслонить собой обзор.       Антон натянул капюшон до самого носа, словно это могло отгородить его от писателя и мыслей о нем.       Не могло.       И как бы Арсений не пытался полностью сосредоточиться на вождении, раствориться в механических движениях, все равно так или иначе, чувствуя, как остывает его чёрный шарф на его коленях, он возвращался к мальчишке. Мысленно. Раз от раза.       Почти полностью растворившись в нем, как капля в море.       Но ведь море — это Арсений, разве нет?

***

22 декабря 2008 г.       У Егора день не задался.       Сначала ему позвонили со студии и сказали, что он там нужен в течение пятнадцати минут. Потому что через пятнадцать минут прямой эфир, и ведущий его Слава просто отказался выходить. А Егор должен. Точнее, он мог бы тоже отказаться, если бы не его шаткое положение в денежном плане, где каждая минута эфира действительно стоит рубля.       Поэтому, в жуткий буран, продрогший до мозга костей Егор мчится на радиостанцию. И пока мчится, его телефон тихонько вибрирует в кармане, отображая на дисплее назойливое «Стасик Шеминов».       — Егор? — почему у Стаса вопросительная интонация, он не знает. Буркнув что-то утвердительное в трубку, он одной рукой покрепче ухватился за руль, словно от этого машина стала более устойчивая на занесённой снегом дороге. А снега и правда было много, почти по самое крыло, и даже подбитый снизу утеплителем кожаный коврик не помогал.       — Дело есть. Услуга, так сказать, за услугу.       Вот за что можно было любить Стаса, разве что не единственный его плюс, так это за прямоту. И простоту в обращении. Человек никогда не задумывался над тем, что сказать, а просто выдавал фразу, которая попадала точно в цель. И никаких хождений вокруг да около, сразу к делу, без утомительных преамбул и затянутых вступлений.       — Ты там на свою газетенку работаешь до сих пор? — Стас что-то жуёт параллельно тому, что разговаривает по телефону, и Егор слышит копошение и шуршащие звуки на фоне.       — Работаю, ну? — на секунду оторвав руку от руля, чтобы включить поворотник, а потом снова вцепиться так, что ладони краснеют.       — Мне нужна от тебя статья. Ну, или колонка, как хочешь. С фотографией и комментариями. Все, как ты любишь.       — Господи, твои ищейки опять поймали кого-то на измене? — брови блондина поползли вверх. Он был явно удивлён, потому что худшего информатора, чем Стас, придумать было сложно. Точнее, невозможно. Он своими вбросами из их вполне невинной газетки делал желтую прессу, от которой Булаткина мутило.       — Круче. — Стас хмыкнул. — У меня тут кадр нарисовался, слышал наверняка — Попов Арсений. Цепкий парень, мне нравится, только вот… Язык свой не держит.       Мужчина закинул в рот очередной орешек, раскалывая его на зубах, отчего динамики противно затрещали.       — Ну и, как оказалось, он немного того.       — В смысле? — Егор аккуратно съезжал в крайний ряд, надеясь, что хотя бы там движение будет как-то активнее. Во втором ряду водители тупо встали.       — Я тебе отправил фотографии. Сам поймёшь. Взгляни на них и напиши, что думаешь. И мне отзвонись, обсудим.       — Стас, что за ребусы? Выкладывай давай.       — Фотографии на столе, мой милый друг.       И Стас, в своей уже ставшей привычной манере, сбрасывает звонок. Егор ещё немного держит трубку у уха, прислушиваясь к собственному сердцебиению, и думает, что связался с самим Сатаной. Стас — это порождение тьмы, сын Ада, сам Дьявол во плоти. И Егор, волей неволей, случайно продал ему свою душу, и теперь стал его марионеткой. Рычагом давления. Одной из сотен таких же кукол, которыми играл Стас, забавляясь собственным превосходством, и, видимо, возбуждающимся от этого даже сильнее, чем если бы читал свои писульки.       Егор сворачивает с третьего кольца, добравшийся, наконец, до поворота и почти вжимает педаль газа в пол. До эфира чертовых пять минут.

***

Декабрь 2008 г.       Арсений резко вздыхает во сне и, закашлявшись, подрывается на кровати. Комкает холодными руками простынь, тяжело дышит и мечется взглядом по комнате, залитой лунным светом. Серебристое свечение выхватывало незамысловатый интерьер, и Арсений, всматриваясь в него, словно не узнавая, не верит, что это был сон.       Такой реалистичный. Жуткий. Живой. И Антон в нем будто правда дышал, говорил, прикасался.       Мальчишка.       Он проник в его сон. Грубо сминал его сознание, как пластилин, будто хотел вылепить что-то своё. Руками. Своими. Окольцованными металлом. И чертовым перстнем.       Господи.       Хорошо, что это был просто сон. Хотя затылок гудит так, будто его и правда чем-то ударили, а потом он приложился о грязную плитку. Ощущения обострены, и Арсений ёжится, вспоминая пронизывающий ветер во сне. Будто реальный, такой настоящий, что даже сейчас, в тёплой кровати, ему холодно. Как будто этот буран был настоящим.       И сон. Это просто сон.       Попов откинулся обратно на подушку, пытаясь восстановить дыхание. Пялился в потолок, ничего не видящим взглядом, и вспоминал каждую деталь. Обычно он не помнит снов. Обычно они ему вообще не снятся, но с появлением Шастуна в его жизни все обычное перевернулось с ног на голову, и теперь имеет совершенно иной характер.       Характер Антона.       Нужно попытаться заснуть. Закрыть глаза — да, Арс, вот так — и выкинуть все мысли из головы. Хотя бы сейчас не думать про этого мальчика с зелёными глазами, иначе снова приснится.       Какой же он был живой.       В голове завывало, и тягучая боль растекалась от затылка, и теперь в висках стучало. Вот оно — последствие шампанского, водки и ночного кошмара. Смакуй, Арсений, эту боль, и вспоминай, что такое похмелье.       Он его так давно не видел. Целую вечность, казалось бы.       Они разъехались прямо с парковки. Серёжа за руку потащил его в машину, по пути продолжая читать нотации. Так, словно это Арс был виноват в том, что ему в сок намешали водки.       — Ух, блять, я этому Шеминову устрою! — Матвиенко грубо завёл машину, на что она отозвалась недовольным бурчанием, и Арсений каждой своей клеткой ощущал жгучую злость друга.       И, наверно, понимал его. Будь он чуть больше в сознании, то тоже непременно бы злился, но мог лишь бесформенной лужей растечься на пассажирском сидении и, спустя несколько минут, провалиться в забытие.       Антон остался стоять, докуривая уже хер знает какую сигарету по счету, провожая взглядом машину Матвиенко. Что ж, Попов в надежных руках. Не в твоих, Шастун, ты не уследил.       Придурок.       Попов снова шумно вздохнул, понимая, что сон к нему не возвращался. Он, блин, выспался. Не зная, который сейчас час, но точно уверенный в том, что еще глубокая ночь, Арс аккуратно поднялся с кровати и прошлепал на кухню.       На полу — светлая плитка, которая обожгла ступни холодом, и мужчина поежился. Пожалел, что не взял с собой ни халат, ни футболку. Поставил чайник на плиту, а потом, ухмыльнувшись, убрал на другую конфорку и зажег газ. Синие язычки пламени задорно плясали, пока писатель регулировал мощность подачи газа, и приятно согревали.       Чайник на плите. Каша в голове. От кошмара влажными дорожками по спине сбегал пот. Холодно. Все-таки, сука, холодно, хотя до этого момента Арсений жаловался на то, как сильно топят батареи.       А сейчас был бы рад снова жариться в собственной квартире, а не обхватывать замерзшими руками предплечья, растирая их. Будто бы это может согреть.       Электронные часы на полке подсказали, что время четыре утра. Арсений усмехнулся, потому что в четыре утра от кошмаров подрывались все главные герои фильмов ужасов, а он вот, в жизни также. Хотя лучше бы в фильме. Не нужно ему больше кошмаров.       Подходя к окну и поднимая взгляд к чёрному полотну неба, Арсений вздохнул и почувствовал, как ему сейчас необходимо закурить. Для атмосферы. Под настроение. Он отходит от окна, пятясь спиной, и щурится, смотрит на верхний ящик гарнитура. За резной дверцей лежит пачка сигарет, дотянись, возьми и затянись, но…       Наплевав на свои принципы, и без того уже давно игнорируемые, Арсений все же достаёт сигареты и, предусмотрительно вернувшись в комнату и накинув на плечи махровый чёрный халат, открывает окно и закуривает.       Тянет в себя горький дым, смотрит на ни-разу-не-хмурое-как-его-ебало небо и представляет, как вместе с дымом из него выходят мысли про ночной кошмар. Про Антона.       — Куда ночь, туда и сон… — тихим шёпотом вторит своим мыслям Арсений, и ёжится, потому что на улице действительно ведь буран. Сильный снегопад с завывающим ветром, и Москву правда накрывало мягким белоснежным покрывалом.       Все также, как во сне.       Арсения от этой мысли передернуло, и он поспешил выдохнуть ее вместе с очередной затяжкой, снова не понимая, что, кроме извращённого эстетического удовольствия, может нравится в курении. Теперь от него воняет, именно воняет, табаком и смолой, и во рту гадко, словно он съел что-то очень давно несвежее.       Прикрывая от усталости глаза, мужчина крепче кутается в халат, и старается опустить голову. Чтобы она стала легкой невесомой пушинкой, неощутимой, как пыль.       Последняя затяжка, и он выдыхает…

***

      Выдыхает струю дыма прямо в открытое окно, которое нужно придерживать рукой, чтобы то не открывалось слишком широко и не стукалось о стену.       Вообще, курить в общежитии запрещено. Но когда бы какой запрет остановил студента, который в четыре утра подорвался так резко, будто началась война и нужно бежать в укрытие?       Антон залез сначала на стол, а оттуда на подоконник, и сидел, скрючившийся и замерзающий, на холодной поверхности. Андрей беззаботно спал, даже не прочухав, что его сосед проснулся от ночного кошмара.       Такого реального. Господи, он словно снова провалился в межпространство, только на этот раз телом и душой, а не просто астральной проекцией.       Арсению срочно понадобилась книга. Дурацкий фолиант, весивший даже во сне целую тонну, который они зачем-то поехали покупать вместе. Сон тем и запоминается, что никогда не началом, а только с середины, и Шастун предпочитал не додумывать за своё подсознание. Факт фактом — во сне он купил книгу Арсению, потому что того огрели по голове и обокрали.       Что ж, сюжет достойный первого канала, ни меньше.       Шастун, сцепив руки на только недавно покрашенной раме, чуть перегнулся через бортик и выдохнул дым так, чтобы его большая часть развеялась снаружи и не попала внутрь. Александра Николаевна точно выселит его, или минимум нажалуется чуть ли не президенту, если учует хотя бы шлейф от запаха табака.       Бебур что-то пробормотал во сне и заворочался, заставляя Антона замереть каменным изваянием. Парень сладко причмокнул, что-то ещё пробубнил и затих. Антон ещё немного посидел, весь напряженный, натянутый, словно пружина, и только убедившись, что сосед крепко спит себе дальше, позволил немного расслабиться.       Ему не первый раз снится Арсений. Далеко не первый, даже не второй и не третий. И его вспышки-видения тоже были про него. Но никогда, ещё никогда в жизни, его сны не были настолько реалистичными, что его действительно до сих пор морозило от летящего в лицо снега.       И, самое странное, Антон до сих ощущал послевкусие парфюма, который так цепко привязался сначала к вязаному шарфу, а потом и к Антону. Сладкий, даже чуть приторный, аромат перекатывался во рту.       Необычно. Помнить картину — ладно. Диалоги — хорошо. Но запах? Так, словно он действительно кутался в этот Чертов шарф? Нет, это действительно что-то необычное.       Хотя понятие обычного у Антона было достаточно размытым, чтобы судить об этом, но, зная других, он понимал: запомнить запах из сна это странно. Хотя этот запах и нравился ему, он обтекал, щекотал ноздри и проникал в легкие, заполняя каждую клетку собой. Такой… Такой арсеньевский, что аж сводит. Все сводит.       Антон до сих пор злился на писателя. Злился за его беспечность, чистые голубые глаза, в которых лишь вина и вино, за его простоту. И сложность. Такую зудящую где-то под коркой сложность, будто это не человек, а ходячий, сука, ребус. Попробуй разгадай. Прими этот вызов самому себе и докажи, что ты не безнадёжен и разберёшься в этом, запутанном в самом себе, клубке из чувств, эмоций, мыслей, слов.       Арсений, наверно, и сам не понимает, ч т о он такое. А Антону голову ломай.       Парень докурил, затушил бычок о железный подоконник снаружи, и бросил его в специальную банку на окне. Да, они с Бебуром часто курили прямо в комнате. Особенно зимой.       Антон слез, плавно соскользнув со стола, и метнул взгляд в сторону Андрея. Тот не шевельнулся даже, ухом не повёл. Спал, уставший, как младенец. Тяжёлый был у него день. Работа кипит, мозг кипит, и впору вскрываться.       Антон тоже устаёт. Совмещает учебу и беготню за Поповым, тратит всего себя на него, а остатки — на универ. Странные приоритеты. Странные.       С т р а н н ы е.       Вместо слова неправильные.       Антон ложится обратно под одеяло, закутываясь, словно гусеница в кокон, и пытается согреться. Замёрз он на этом окне основательно, и не дай божЕ простудится. Болеет он плохо, переносит заразу в себе так, что и встать не может.       Антон шмыгает носом как в доказательство того, что сидеть зимой у открытого окна…

***

      В одном халате — затея хуевая.       Арсений чувствует, как холод щиплет пятки, и как мурашки неровным строем бегут по хребту выше, зарываясь в макушку.       Брр.       Ложиться спать уже глупо, но веки предательски тяжелеют, становятся разве что не чугунными, словно наливаясь свинцом, и мужчина бредёт обратно в спальню. Не снимая халат лезет под одеяло, зарываясь лицом в подушку, и шумно дышит.       Холодно. Безумно. Холодно.

***

      Антон дрожит, чуть зубами не стучит, но держится. Плотнее закутывается, натягивая одеяло по самый нос, и только спустя время — сколько, он не успел посчитать — он проваливается в пустоту.       Зияющую.       …       Чёрную.       …       Пустоту.

***

22 декабря 2008 г.       Егор выходит из радиостудии, с чуть сорванным голосом, но собой довольный. Все получилось отлично, и даже руководитель его похвалил, потрепал по плечу и отпустил с богом. Из-под тонкой оправы очков на Егора поглядывали хитрющие глазёнки, и они, конечно, никому не нравились, но… У Егора не было выбора.       Он крутился как мог. Сам себе продюсер. Сам себе режиссёр.       Он ехал в редакцию, совершенно не зная, что там его может ждать. Стас мастерски напускал пыль в глаза, облачая в красивую обертку очередную интрижку какой-то попсовой девки, которая, впрочем, замужем и при детях. А Егор потом пишет про неё.       Гнилой Егор.       Так он сам себя называл, когда садился за очередную желтую статейку, пафосную, кричащую, прям в стиле Шеминова, а не в его собственном. Будь его воля, он бы сейчас не сидел в задрипанной конторе где-то на отшибе за центром Москвы, а, как и мечтал, стал певцом. И это его объявляли бы следующим треком на радиоволне, а не он.       Эх.       Розовые мечтания.       Булаткин аккуратно паркуется и по сугробам пробирается к тяжелой металлической двери. И пока он пытается ее открыть, с усилием вытягивая дверь на себя, ветер беспощадно дерёт его спину, проникая до самых костей, застужая суставы.       Зуб на зуб не попадает этой зимой.       В офисе удивительно тихо. Все куда-то разбрелись, и даже Эд, самый постоянный частый журналюга в их офисе, куда-то запропастился.       Егор поджал губы обиженно, когда проходил мимо его кабинета, привыкший, что обычно Выграновский первым идёт его встречать. Сальным комментарием по поводу прически, или ещё более пошлым высказыванием насчёт новой статьи. Но сегодня — Егор думал, что из-за погоды — в офисе сидела только Оксана, рисующая какой-то постер с таким усердием, что высунула свой маленький язычок и не слышала тяжёлые шаги.       — Привет.       Окс вздрогнула, вскинула голову и криво мазнула кисточкой по холсту.       — Привет…       Она смотрела растерянно, сначала на блондина, а потом на свой рисунок, и издала протяжный стон-вздох. Что именно это был за звук, Егор так и не различил, и подойдя ближе к столу, на котором творила художница, он смог различить забавную карикатуру.       — Шеминов?       — Он самый. — девушка хмыкнула.       Темные волосы собраны в высокий хвост на затылке, и она специально надела свой светло-зелёный фартучек в горошек, чтобы сильно не испачкать одежду. Но все равно, тут и там, на ней были пятна краски, и даже на носу — как она это сделала? — маленькая красная точечка.       Егор тянет руку, пытается оттереть масляное пятно, но оно не поддаётся. Оксана забавно морщится, и, легонько ударяет его по запястью, заставляя прекратить.       — Он, кстати, тебе конверт на стол кинул.       Девушка кивнула в сторону прикрытой двери, за которой обычно Егор и работал, и парень последовал туда. Дверь скрипнула, и в кабинете, темном и пыльном, по метражу меньше, чем кладовая, стояли только стол, стул, компьютер, маленькое мусорное ведро, а на облезшей от времени стене висела пара плакатов.       Егор скользит взглядом, натыкаясь на коричневый конверт плотно запечатанный, и тут же за его спиной оказывается Суркова.       — Что там? Стас не разрешил мне посмотреть.       Она обиженно дула пухлые губки, и это забавляло Булаткина. Она и правда как ребёнок: чистый, светлый человечек, талантливый до невозможности, и их маленькой газете слишком сильно повезло с ней.       Оксана облокотилась на парня со спины, положив подбородок на его плечо, и нетерпеливо постукивала ножкой.       Егор не спеша вскрывал конверт, и высыпал на руку несколько фотографий. Он чуть нахмурился, всматриваясь в не слишком качественно проявленные кадры, и перекладывал их, пока в один момент они с Оксаной одновременно шумно втянули в себя воздух и тут же выпустили.       — Нихуя себе.       — Это же… — Оксана высватает фотографию, поднося ее настолько близко, почти касаясь носом. — Это же Шастун. Ахуеть. И Попов.       Она рассматривает лица на фотографии, стоящие в полупрофиль, но слышит тихий смешок со стороны Егора. Тот стоит, приложив руку ко рту, закусывая ладонь, чтобы не засмеяться во весь голос.       Да уж, Шеминов. Да уж. Вот это да. Умеешь ты, сука, удивлять.       Оксана выхватила фотографию из длинных татуированных пальцев, и ей хватило одного взгляда, чтобы по-настоящему ахуеть.       Нет, не удивиться. Не изумиться. Не быть в ужасе. А именно ахуеть.       Видимо, она выглядела настолько смущенной, что от этой картины Егор заходится истеричным смехом. Звук отскакивает от стен, раздваиваясь гулким эхо, и Оксана чувствует каждую вибрацию каждой клеточкой себя.       Жадно смотрит на фото.       Потом возвращает предыдущее и снова смотрит на второе. Пытается воспроизвести движение, дорисовывая в голове каждый кадр, и потом так ярко и резко заливается краской, словно дорисовала себе чуть больше. Чуть дольше.       Это не скрывается от глаз журналиста, и тот ловит вторую волну смеха.       — Бля-я-я, Окс, — чуть успокоившись, он утирает скупую слезу в уголке глаза. Дыхание его сбилось от такого истеричного смеха.       — Это феерия. Это сенсация. Ты хоть поняла, что это?       Девушка подняла недоуменный взгляд на парня. В смысле, сенсация? Он что, собирается… Напечатать Э Т О?       — Э, Егор, я надеюсь, ты не собираешься?..       Блондин тут же стал серьезным. Как по щелчку.       — Будь я человеком свободным, то конечно же нет. А так, что мне Шеминов скажет…       — Да нахуй этого Шеминова, Булаткин. Ты этими фотографиями две жизни сломаешь.       Да, он понимал это. Так хорошо понимал, что предпочитал не думать об этом.       — Я не могу, Окс. Приказ сверху. — для правдоподобности он тыкнул пальцем в потолок.       — Так, послушай меня, — она сгребла все кадры в кучку и заложила обратно в конверт, который сильно прижала к груди. — Мы не будем печатать Т А К О Е. Это уже слишком. Одно дело, когда у тебя Киркоров или Королева сосутся, а тут…       — А тут что? — Егор выгибает бровь, не понимая. — Эти не так популярны, как тот же Фил. Так что…       — Ты уничтожишь их репутацию.       — Да, знаю. Но я поступал на журфак осознанно, знал, на что иду. А Шеминов платит нам деньги за то, чтобы мы эти репутации пачкали. Разве не так?       Оксана понурилась.       Егор почувствовал укол вины.       — Да, я знаю. Мне тоже это не нравится, но… Я не могу его ослушаться. Он дал мне все, что я сейчас имею, и терять это только ради двух…       — Двух ни в чем не виноватых мужчин. Может, это такой ракурс?       Девушка сжимала конверт побелевшими пальцами, и когда Егор потянулся к нему, то резко отпрянула.       Не отдаст. Ни за что на свете. Даже если бы это были фотографии каких-то незнакомых ей мужчин, которые вот так… вот так…       От этих мыслей Оксана вспыхнула яркой краской.       — О, здорово, малышня.       От низкого баса Эда за спиной, Егор вздрогнул, едва ли не подпрыгнул на месте.       Парень, забитый от затылка до левой пятки татуировками, подошёл к художнице и журналисту, приветливо улыбаясь.       — Ну и погода, просто пиздец.       С Эда сыпался снег, словно он вместе с собой принёс в офис кусочек облаков и бурана. Он был весь белый, и от комнатного тепла снег начинал таять. Медленно под ним образовывалась лужа талой воды.       — Что вы тут делаете? — Эд стянул с себя куртку и повесил на крючок, не догадываясь, что ее нужно сушить на батарее. Егор сложил руки на груди крестом, глядя на друга сверху вниз.       — Да так. Интрижку одну.       — О, интриги. Люблю это дело.       Выграновский хищно облизнулся.       Оксана прижала конверт к груди сильнее, и Егор снова предпринял попытку отобрать его. Девушка упрямо мотала головой, и после недолгого сражения, из которого Булаткин вышел-таки победителем, она обиженно дула губы.       — Это низко. Очень.       — Успокойся, Окс.       — Но я знаю их. Вот этот высокий, — Егор успел достать фотографии, показывая их Эду. — мой сокурсник. А этот мужчина — писатель, Попов.       — О-о-о, — глаза у Выграновский сверкнули в неярком свете ламп, и он выхватил фотографии, перебирая их.       — Егор? — Оксана видела, что парни уже не слушают девушку, но продолжала. — Давайте не будем заниматься этим. Пожалуйста.       Эд поднял на неё взгляд, полный непонимания. Тупой взгляд. Она ненавидела его уже как минимум за это.       — В смысле не будем? Алло, это же… Да они сосутся прямо так, на камеру. Ахуеть не встать.       Егор ухмыльнулся, позволяя другу в самой его излюбленной манере, полной нецензурных витиеватых выражений, высказать своё мнение.       От таких слов у Оксаны уши пылали ярче любого маяка.       — Так, с меня… С меня толкнуть этот тираж во все углы.       — С меня статья.       — На меня даже не смотрите, я в этом участвовать не буду.       Девушка смерила парней уничтожающим взглядом, затем резко развернулась и, на ходу скидывая фартук и швыряя кисти в сторону, направилась на выход.       Невыносимо. Невыносимо работать в газете, которая через один выпуск печатала такую грязь. Оксана на это не подписывалась.       Егор проводил девушку взглядом и пожал плечами. Чувствительная какая, совестливая.       А ведь она права. В самую суть, в самый корень зрит. И ведь как бы Егор не умолял себя не думать об этом, где-то нутром, что ныло под рёбрами, он чувствовал себя последним ублюдком.       Ведь если это попадёт в газеты то все. Попов и, как его? Шапен? Шустец? Шастун? Могут попрощаться с нормальной жизнью. А все из-за каких-то фотографий, которые, в сущности, могли действительно быть сделаны под тем углом, что казалось, что эти двое целуются.       Егор обращается взглядом к Выграновскому, который чуть ли не светился, как новогодняя елка, и мотнул головой.       Долой. Долой эти мысли. Это все равно останется на совести Шеминова.       Нет, Егор. Ты же отправишь это в типографию. Ты. Не Стас. Стас, как всегда, будет чистым. Сухим из воды выйдет, он же, блять, гусь.       — Ладно, давай за работу.       Егор собрал фотографии обратно в конверт и направился к компьютеру. Эд задержал взгляд, и Егор чувствовал его, прям между лопаток, широкой спиной ощущая.       Выграновский облизнул высохшие губы и растянул их в ухмылке.       Идеальная работа. Просто, блять, без всяких «но» и «если». Идеальная.       Если бы им только чаще попадались такие горячие кадры. Как этот Арсений, к примеру. На смазанном фото, даже смазанном, он был очень даже ничего. Эдику такие нравятся.

***

Утро декабря.       Будильник натужно звенел над ухом, извиваясь в вибрации, и Арсений рукой шарил под подушкой. Не глядя он нажимает на рандомные кнопки, и противный звук прекращается, погружая комнату в тишину. Солнечный свет давно вставшего солнца мягко проникал сквозь неплотный тюль, и Арсений ощутил ласковое прикосновение луча на своём лице.       Спасибо, что не в глаза.       Он потянулся, похрустывая косточками, и с трудом открыл глаза, чувствуя, как сильно опух. Да, Арс, возраст уже не тот. Алкоголь переносится сложнее, а на утро, кроме дикого похмелья, ты ещё и опухаешь так, словно ночь провёл под капельницей физраствора, а почки отказали.       Мужчина привстал, ощущая утреннюю прохладу на себе и не понимал, почему дома стало так внезапно холодно. Батареи, что ли, перестали топить?       Он откидывает одеяло в сторону и, нащупывая тапки под кроватью, шагает к окну и касается стояка.       Да нет. Горячие. Даже обжигающе горячие.       Тогда почему в квартире словно морозильник? Какой-то замогильный холод от стен, пола и потолка, и писатель зябко жмётся в махровом халате.       Мистика, честное слово.       Телефон опять звонил, но на этот раз это был входящий вызов, трелью разрывающий умиротворенное утро.       Арсений возвращается в постель, глядя на монитор, и хмурится. В семь утра ему звонил Паша, да так настойчиво, что, наверно, случилось что-то очень важное. Метеорит упал на здание издательства? Они обанкротились? За ночь кто-то вломился и украл все их рукописи, и теперь бесплатно раздаёт у метро?       — Алло? — голос у Арсений сиплый ещё ото сна. Он слышит тяжелое дыхание на том конце, и, сбивчиво, Паша чуть ли не кричит ему в трубку.       — Вы там с Шастуном в край поахуевали? Вы что за цирк у Шеминова устроили?       Арсений отодвигает трубку подальше от уха, потому что даже на вытянутой руке без громкой связи голос Паши разрывает динамики и барабанные перепонки.       — Я только что увидел выпуск «жизнь» и, знаешь что я вижу на обложке?       Добровольский выдерживает тяжёлую паузу, и пока он молчит, у Арсения все в груди холодеет.       — Тебя, блять! И Антона! Как вы целуетесь! И громкий такой заголовок, ты только послушай! «Арсений Попов — гей?». Гениально, не правда ли?       Сердце пропускает удары через один, пока смысл сказанного редактором доходит до ещё сонного Попова. И как только осознание врывается, с ноги распахнув дверь, что та едва ли не слетает с петель, у Попова краснеет все: щеки, уши, нос, шея, плечи.       — Ч-что?       Вторая линия. Арсений отвлекается на экран и видит, что ему звонит Матвиенко.       — Что-что? Быстро, блять, в издательство. Отмывать вас будем. Белый, что б его… — в его голосе столько ярости, она звенит, как хрустальные бокалы друг о друга.       — Паш, погоди… — но звонок уже сброшен, и теперь Матвиенко настойчиво требует внимания.       Тяжело вздохнув, он принимает звонок.       — Доброе утречко, герой-любовник! — голос Серёжи звучит весело, так задорно, что хочется швырнуть в него чем-нибудь тяжелым.       Арсению не до смеха. Вот вообще. Ни разу.       — Чего тебе? — флегматично отзывается он, и Матвиенко на том конце хмыкнул. Судя по голосу, Добровольский успел раньше него, и теперь настроение Попова со дна не поднять ни одним краном.       — Да я так, позлорадствовать. — Серёжа выходит из машины, хлопнув дверцей, и движется в сторону стеклянных дверей издательства. Там, нервно трясущийся, уже стоял Добровольский и истерично курил.       — Тут у Паши истерика.       — Ага, я уже наслышан. Что за говно, Серж? Откуда это взялось?       — А, дык вы с Антоном весь раут то обжимались, то собачились. Вот, видимо, фотографы и поймали вас за примирением.       Сил злиться на него не было. Новость вышибла из головы все мысли, кроме той, что красным цветом мигает alarm, внимание, чрезвычайное положение.       — Господи, я Шеминова закопаю просто. — Арсений встаёт и идёт на кухню, но вместо того, чтобы поставить чайник, достаёт из холодильника почти пустую бутылку виски и щедро плещет себе в стакан.       Утро, блять, доброе.       — Антон в курсе?       Сергей кивком головы приветствует их начальника, и тот стреляет в него таким взглядом, что по спине бегут противные мурашки. Да уж, Паша — в бешенстве. Уникальное зрелище.       — Понятия не имею. Наверно, Паша и ему уже позвонил.       — Ты успокойся сейчас, главное.       — Я спокоен.       — И не пей с утра пораньше.       — Поздно.       — Попов! — голос у Сергея дрогнул на последнем слоге. — Оторвись от бутылки и пиздуй в издательство.       — Быстро! — добавляет Добровольский в трубку, и Арс морщится. Не то виски горький, не то у Паши такой противный голос с утра.       — Да, я понял. Буду.       — И Антошке своему позвони. Пусть тоже тащит свою тощую задницу. И как вас угораздило двоих, а?       Серёжа в своей привычной манере, сменив сарказм на нотации, начинал заводить шарманку про нравственность.       Попов знает, что не выдержит ещё и пяти минут от разговора, и сбрасывает первым.       Он ещё немного стоит у окна, все глубже и глубже погружаясь в прострацию, в зыбкие мысли, которые медленно, но верно засасывают его в своё тенистое болото.       Звонок Антону.       Долгие гудки.       Автоответчик.